В конце осени сорок первого в сосновый лес под Стрижавкой пригнали первую колонну военнопленных. Измождённые, в рваных шинелях, они ещё не знали, что им предстоит построить одно из самых засекреченных сооружений Третьего Рейха.
Конвойные загоняли людей на скотные дворы окрестных сёл, и местным жителям запретили даже приближаться к баракам, а за попытку передать пленным хлеб следовала суровая расправа без суда.
Так начиналась история «Вервольфа» - ставки, в которой фюрер собирался вершить судьбы мира.
А ведь Винницу немцы заняли ещё в июле сорок первого, на двадцать восьмой день войны, и поначалу город жил обычной оккупационной жизнью. Работали театр, рынки, даже газеты выходили на разных языках.
Офицеры вермахта вечерами прогуливались по набережной Южного Буга и выглядели сущими дачниками. Местные не догадывались, что тихий сосновый бор в восьми километрах от города скоро станет одним из нервных центров мировой войны.
Решение строить ставку для фюрера на территории Советского Союза было принято ещё до нападения, вскоре после подписания плана «Барбаросса». Поначалу немцы присмотрели площадку под Лубнами, на Полтавщине, да только тамошние партизаны оказались чересчур активными, и выбор пал на Винницу.
В Стрижавку из Берлина прибыла группа инженеров, представлявших организацию «Тодт» (что-то вроде военно-строительного министерства Рейха), и закипела работа.
Объекту дали нежное кодовое имя «Айхенхайн», то есть «Дубовая роща», а местному населению объявили, что строится санаторий для фронтовых офицеров.
Бетонные бункеры, уходившие в землю на несколько этажей, проходили в документах как «холодильники» (и, уж поверьте, читатель, юмор здесь был такой же чёрный, как и всё остальное в этой истории).
Для стройки из Праги и Варшавы привезли мостостроителей и краснодеревщиков, а из Одессы доставили сто тысяч кубометров гальки для замеса бетона.
Немецких специалистов насчитывалось около тысячи, ещё полторы тысячи составляли чехи, поляки и норвежцы. Черновую же работу выполняли советские военнопленные.
Сколько их было, точно неизвестно до сих пор. Краевед Ярослав Бранько, посвятивший «Вервольфу» годы исследований, насчитал 4086 человек, а на мемориальной плите у шоссе Винница–Житомир стоит цифра 14 000.
Когда к весне сорок второго основные работы были завершены, строители исчезли. От всех тихо избавились, чтобы ни одна живая душа не смогла рассказать о расположении ставки. У ближайшего села Коло-Михайловка и сегодня стоит памятник тем, кто не вышел из этого леса.
— Слыхали, что за той проволокой строят? — спрашивала, бывало, какая-нибудь баба из Стрижавки у соседки.
Та испуганно отмахивалась.
— Молчи! Ещё, не дай бог, жандарм услышит.
Вот и молчали, потому что знали, что за лишнее слово здесь платили жизнью.
К лету сорок второго «Дубовая роща» превратилась в целый потаённый городок. Восемьдесят одно наземное здание, три подземных бункера со стенами толщиной до пяти метров, тридцать шесть сторожевых вышек по периметру, зенитные батареи и собственный аэродром неподалёку, в Калиновке.
Всё было покрашено в тёмно-зелёный цвет, а над бункерами посадили восемьсот деревьев и тысячи кустов, так что с воздуха не разглядишь. Из Винницы к ставке тянулся бронированный кабель прямой связи с Берлином, и кабель этот, между прочим, пережил и Рейх, и Советский Союз, а до недавних пор исправно использовался местной телефонной компанией (вот уж, как говорится, немецкое качество).
Рейхсминистр Альберт Шпеер впоследствии вспоминал:
«Вместо бетонных укреплений возник очень симпатичный поселок домиков, рассеянных в лесу».
Симпатичный поселочек, что и говорить, только построенный на костях тысяч безымянных строителей.
Я полагаю, что самая гротескная деталь «Вервольфа» заключалась в огороде. Да-да, при ставке, где решалась судьба миллионов, разбили грядки с морковкой, капустой и зеленью. Гитлер был вегетарианцем и до крайности привередливым в еде, поэтому овощи выращивали специально для его стола.
Тут же рядом имелся бассейн, кинозал, а винницкий спиртозавод обеспечивал потребности штабных офицеров (сам фюрер алкоголя не употреблял и подчинённых за пристрастие к выпивке презирал).
Шестнадцатого июля сорок второго Гитлер впервые прилетел в «Вервольф», и с этого дня началось то, что телохранитель фюрера Рохус Миш позднее назвал коротко и ёмко: «Вервольф стал ставкой поражений».
Начальник генштаба Франц Гальдер, прибывший вместе со всем командованием, отметил в дневнике по-штабному сухо:
«Помещения очень неплохо подготовлены. Хорошие возможности для работы всех отделов. Хорошие квартиры».
Ему бы радоваться, да только повода для радости становилось всё меньше.
Двадцать третьего июля, через неделю после прибытия, Гитлер подписал в своей «дубовой роще» директиву номер сорок пять.
Вот и подумайте, читатель, человек сидел в тени сосен, ел свежую морковку и одним росчерком пера отправил армии одновременно на Сталинград и на Кавказ.
Жара в то лето стояла удушающая, и, по свидетельствам очевидцев, она скверно действовала на фюрера: вспышки гнева «достигли небывалого размаха». Здесь же осенью сорок второго Гитлер снял с должности Гальдера, когда тот осмелился предложить отвод шестой армии из-под Сталинграда. В записках Гальдера есть ответ фюрера.
— Мои нервы измотаны тупостью моих генералов, — бросил Гитлер и сам подписал приказ, запрещавший любое отступление.
Чем закончился Сталинград, напоминать не надо.
Второй раз фюрер объявился в Стрижавке в феврале сорок третьего. Приезд его обставляли с невероятной секретностью: движение по Киевскому шоссе перекрывалось, жители не имели права выходить из домов, перекрёстки наводняли эсэсовцы и жандармы с собаками, а затем со стороны Винницы появлялись пятнадцать-двадцать автомобилей с занавешенными окнами в сопровождении мотоциклов и бронемашин.
И всё это ради того, чтобы тринадцатого марта, в последний день пребывания, подписать оперативный приказ номер пять о наступлении на Курской дуге. Курская битва обернулась для вермахта очередной катастрофой, но этого фюрер из своего соснового рая ещё не знал.
В третий и последний раз Гитлер прибыл в «Вервольф» двадцать седьмого августа сорок третьего. Решалась судьба Донбасса, и в записках генерал-фельдмаршала Манштейна описана атмосфера того совещания.
Командующий группой армий «Юг» докладывал фюреру, что из строя выбыло сто тридцать три тысячи человек, а пополнение прислали всего тридцать три тысячи, и ставил ясную альтернативу:
«Или быстро выделить нам новые силы, не менее двенадцати дивизий, или отдать Донбасс, чтобы высвободить силы».
— Отдавать Донбасс мы не будем, — отрезал Гитлер.
Манштейн, человек упрямый и настойчивый, не отступал.
— Тогда дивизии, мой фюрер.
Двенадцати дивизий Манштейн так и не получил, и Донбасс был потерян. Гитлер уезжал из Винницы человеком измотанным и заметно постаревшим. Генерал Гудериан, впервые после долгого отсутствия увидевший фюрера в феврале сорок третьего, записал в мемуарах:
«Он очень постарел за прошедшие четырнадцать месяцев. Его манера держать себя не была уже такой уверенной, какой была раньше; речь казалась медлительной, левая рука дрожала».
Двадцать восьмого декабря сорок третьего фюрер, давно уже укрывшийся в своём «Волчьем логове» в Восточной Пруссии, отдал приказ ликвидировать «Вервольф».
Красная Армия наступала, и в марте сорок четвёртого советские войска ненадолго заняли район ставки. Немцы контратаковали и отбили территорию с единственной целью взорвать.
Сапёры завезли шестьдесят тонн взрывчатки. Грохнуло так, что бетонные глыбы разлетелись на шестьдесят метров в стороны. Из всех сооружений уцелел только бассейн (и, надо отдать должное немецким инженерам, он до сих пор держит воду).
Уж сколько десятилетий прошло, а «Вервольф» никак не отпускает людскую фантазию. Здесь искали и Янтарную комнату, и золото Рейха, и мистический котёл скифского царя Арианты.
В восемьдесят девятом из Москвы прислали экспедицию по программе «ГЕРМЕС», сделали космические снимки, собирались копать, да тут Союз развалился, и стало не до бункеров.
Сапёры, обследовавшие ставку по приказу Сталина, так и не сумели вскрыть одно из помещений: что скрывала его многослойная броня, не знает никто и по сей день.
Сегодня в лесу под Стрижавкой тихо. Высоченные сосны, птичий щебет и разбросанные по поляне бетонные обломки, из которых торчит арматура, за восемьдесят лет не тронутая ржавчиной.
Туристы бродят среди глыб, читают информационные щиты и фотографируются. На одной из бетонных плит кто-то старательно вывел краской: «ВИТЯ + ГАЛЯ = ЛЮБОВЬ».
Уж не знаю, как вам, а мне кажется, что лучшего памятника победе над оборотнем и не придумаешь.