Все началось с рутины. Грязь, холод, вечная сырость полевого лагеря под Ханкалой. Меня вызвали в штабную палатку. Внутри пахло дешевым табаком и тревогой. За сколоченным из ящиков столом сидел полковник Белецкий, человек, у которого глаза были старыми и уставшими, как сама эта война.
Он молча подвинул мне тонкую папку. Внутри лежали несколько рапортов и одна смазанная фотография, сделанная с большого расстояния. На ней — склон горы и среди камней едва различимый силуэт.
— Знакомься, Волков – Кощей, — сказал Белецкий, постучав по фото пожелтевшим от никотина пальцем. — Снайпер. Работает в квадрате 712. Мертвый хребет. За две недели положил девятерых наших. Лучших. Работает как дьявол. Бьет с дистанций, которые считаются невозможными. Появляется из ниоткуда, исчезает в никуда. Никто не видел его лица, никто не слышал его выстрела. Только тихий свист. И еще один наш парень падает.
Я листал рапорты. Сухие казенные строки описывали иррациональный ужас. «Пуля вошла в шлем над левым глазом. Выходное отверстие в затылке. Дистанция 1400 метров. Ветер боковой, порывистый». 1400 метров в горах с поправкой на ветер. Это не работа, это искусство.
— Что за винтовка? — спросил я.
— Не знаем, — полковник выдохнул дым. — Находили пули старые: 7,62 на 54. Похоже на винтовку Мосина, но идеальная точность на такой дистанции — бред.
Я промолчал. Бред. Это было второе имя этой войны.
— Твоя задача, Алексей, — продолжал Белецкий, — собрать группу и убрать его. Ты у нас лучший. Если ты не сможешь, не сможет никто. Группа уже сформирована. Командир — майор Морозов. Человек-скала. Прагматик до мозга костей. С ним еще двое из его отряда и один связист. И тебе дают молодого. Напарника. Снайперская пара. Рядовой Журавель. 19 лет. Говорят, талант.
У меня внутри все похолодело. 19 лет. Совсем мальчишка. Я вспомнил «Афган». Такое же юное лицо, смотрящее на меня с надеждой. И как эта надежда гаснет вместе с жизнью. Я тогда не успел. Не спас.
— Товарищ полковник, может, лучше... — начал я.
— Это приказ, старший лейтенант, — отрезал Белецкий. — И еще кое-что.
Он достал из папки еще один лист. Рапорт от группы, которая последней пыталась взять Кощея. Они его засекли. Снайпер сержанта Кольцова всадил ему пулю прямо в грудь. С 800 метров. Он видел, как тот упал. А через пять минут с той же точки Кощей снял самого Кольцова.
Я смотрел на полковника, ожидая объяснения.
— Призрак носит какой-то хитрый бронежилет, — устало сказал Белецкий. — Или он просто везучий сукин сын. Или... Местные чеченцы, старики говорят, что на Мертвом хребте нельзя убить человека. Что это место — дах. Ловушка для душ. И что там живет хранитель этих мест. Древний дух.
Он усмехнулся, но в глазах его смеха не было.
— Разберитесь с этим, Волков. Мне плевать, дух он или просто снайпер в кевларе. Найдите и уничтожьте. Срок — неделя. Все.
В тот же день я познакомился со своей группой. Майор Морозов оказался именно таким, как его описал полковник: коренастый, плотно сбитый мужик лет сорока, с квадратной челюстью и взглядом, в котором не было места сомнениям.
— Все эти сказки про призраков — чушь для солдат, — заявил он мне сразу. — Психологическая война. Работает профессионал. Наша задача — переиграть его тактически.
С ним был сержант Семенов, пожилой, худой, с обветренным лицом и спокойными глазами. Его позывной был «Дед». Он молча пожал мне руку, и в его рукопожатии чувствовалась не столько сила, сколько мудрость. Он был из тех, кто слушает тишину и понимает ее язык.
И был он, рядовой Костя Журавель, позывной «Аист», за высокий рост и какую-то юношескую неуклюжесть. Светлые волосы, голубые глаза, в которых плескались азарт и страх одновременно. Он смотрел на меня, своего командира и наставника, с таким щенячьим восторгом, что мне захотелось отвернуться. Я видел в нем того, другого парня, призрака из моего прошлого.
— Готов к работе, товарищ старший лейтенант, — отрапортовал он, пытаясь выглядеть бравым солдатом.
Я лишь коротко кивнул, стараясь не встречаться с ним взглядом. Мы проверили снаряжение, получили боекомплект и карты. Через два дня вертолет должен был забросить нас к подножию Мертвого хребта.
Мы укладывали рюкзаки, когда к Морозову подбежал связист с рацией. Майор слушал, и его лицо каменело.
— Что там? — спросил я, когда он закончил.
Морозов медленно опустил рацию.
— Разведгруппа, что висела на склоне, только что вышла на связь. Вернее, то, что от нее осталось. Один выживший. Говорит, Кощей снова работал. С полутора километров. Снял двоих. Третий, сержант, успел выстрелить. Клянется, что попал прямо в голову. Видел в оптику, как брызнула кровь и осколки кости. А через секунду Кощей выстрелил в ответ.
Морозов замолчал, посмотрел на нас.
— Готовьтесь. Похоже, у него голова из титана.
Вертолет Ми-8, натужно ревя лопастями, выплюнул нас на небольшое каменистое плато у подножия Мертвого хребта и, качнув хвостом на прощание, ушел обратно в мир, где существовали звуки. Потому что как только стих гул винтов, нас накрыла Тишина.
Я бывал во многих местах. Я знаю тишину афганской пустыни, знойную и звенящую. Я знаю тишину заснеженного леса, мягкую и убаюкивающую. Но такой тишины я не слышал никогда. Она не была отсутствием звука. Она была чем-то материальным, плотным, как вата, засунутая глубоко в уши. Она давила.
Не было слышно ветра, хотя он трепал маскировочную сетку на моем рюкзаке. Не было слышно щебета птиц, стрекота кузнечиков, шороха ящерицы в камнях. Ничего. Только наши собственные шаги, наше дыхание и стук крови в висках казались неестественно громкими, непристойными в этом мертвом мире.
— Рассредоточиться. Оборудовать базовый лагерь, — голос майора Морозова прозвучал глухо и как-то куцо, будто тишина сожрала его часть.
Мы принялись за работу. Движение помогало не думать. Мы натянули две палатки, замаскировали их, разложили снаряжение. Костя-«Аист», суетясь, пытался делать все сразу. И я видел, как он то и дело бросает испуганные взгляды на окружающие скалы.
Сам хребет нависал над нами серой, безжизненной громадой. Голые камни, редкие скрюченные деревья, похожие на костлявые руки, и вечные снежники в расщелинах, даже сейчас, осенью. Место не выглядело зловещим. Оно выглядело мертвым. Абсолютно. Окончательно. Мертвым.
Сержант Семенов, Дед, отошел в сторону и долго стоял, глядя на вершину. Потом подошел ко мне.
— Плохое место, старлей, — тихо сказал он. — Неживое.
— В горах всегда так, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
— Нет, — покачал он головой. — В горах жизнь есть. Орлы, туры, змеи. Даже в камнях жизнь. А здесь пустота. Старики не врали. Это дах. Место, куда приходят умирать, но не могут уйти. Души здесь застревают, как мухи в янтаре.
— Ты веришь в это, Дед? — спросил я.
Он пожал плечами.
— Я верю своим глазам. Они видят то, чего не должно быть — тишину.
Морозов услышал наш разговор. Он подошел, хрустя ботинками по щебню.
— Кончай мистику, Семенов. Тишина — это хорошо. Значит, зверь не спугнет цель. От души оставь попам. Наша задача — найти этого снайпера. Волков, ты со своим... орленком? — он кивнул на Костю. — Берете правый склон. Мы с Дедом — левый. Идем до темноты. Искать следы, приметы, что угодно. Связь по рации каждый час.
Я кивнул. Мы с Костей взяли винтовки, бинокли и пошли. Мы двигались медленно, от камня к камню. Я учил его, как правильно осматривать склон, как искать вытоптанную траву, брошенный окурок, гильзу. Но мы ничего не находили. Склоны были девственно чистыми, будто по ним никогда не ступала нога человека. И эта тишина. Она лезла под кожу, вызывая иррациональную тревогу.
Я постоянно ловил себя на том, что прислушиваюсь, жду чего-то: выстрела, крика, любого звука, который бы разбил это вязкое давящее безмолвие. Но звуков не было.
— Товарищ старший лейтенант, — прошептал Костя, когда мы остановились на привал. — Мне кажется, за нами смотрят.
— Это нормально, — ответил я, не глядя на него. — Это называется нервы. Враг хочет, чтобы ты так думал.
— Нет, я прямо чувствую. На затылке.
Я поднял бинокль. Медленно, сектор за сектором, начал осматривать скалы над нами. Ничего. Пустые камни. Игра света и тени. Но Костя был прав. Ощущение чужого, невидимого взгляда было почти физическим. Будто сам этот мертвый хребет смотрел на нас, как на чужеродные микробы, попавшие в его стерильный организм.
Мы вернулись в лагерь уже в сумерках. Группа Морозова тоже ничего не нашла. Мы разогрели консервы, поели в полном молчании. Никто не пытался шутить или рассказывать байки. Все были подавлены этой мертвой пустотой.
Когда окончательно стемнело, Морозов расставил посты. Мы должны были дежурить подвое, по два часа. Моя смена была с двух до четырех, вместе с Дедом. Я лег в палатку, попытался уснуть, но сон не шел. Я лежал и слушал тишину, и она казалась еще более плотной и зловещей, чем днем.
В два часа ночи Морозов растолкал меня. Я вылез из палатки. Ночь была холодной и безлунной, но звезды горели ярко, как осколки льда. Мы с Семеновым заняли позицию за большим валуном, откуда просматривался лагерь и подходы к нему.
— Как думаешь, он придет ночью? — спросил я шепотом.
— Он не уходил, — ответил Дед. — Он всегда здесь.
Мы замолчали. Время тянулось мучительно медленно. Я смотрел в прибор ночного видения. Зеленый призрачный мир камней и теней. Никакого движения. И вдруг, где-то в середине нашего дежурства, это случилось. Из глубины ущелья, с той стороны, где по карте должна была быть вершина хребта, донесся звук. Один, единственный. Резкий, оглушительный хлопок. Выстрел.
Он ударил по ушам, прокатился по скалам многократным эхом и умер, утонув в тишине. Мы с Дедом вжались в камни, вскинув оружие. Морозов и остальные выскочили из палаток.
— Что это было? — прошипел майор.
— Выстрел, — ответил я. — Винтовка. Крупный калибр.
— По кому стреляли? Кто-то доложил о потерях? — запрашивал он по рации в пустоту.
Но потерь не было. Выстрел был, а цели не было. Он не стрелял по нам, он просто поздоровался или предупредил. Я снова посмотрел в ночник, и в этот раз я увидел. На гребне скалы, там, наверху, на фоне звездного неба стоял силуэт. Человеческий, неподвижный. Он просто стоял и смотрел на нас.
Я навел прицел. Дистанция была предельной, около двух километров. Слишком далеко для уверенного выстрела, особенно ночью. Но я видел его. И вдруг он поднял руку, как будто помахал нам, а потом просто шагнул в сторону и исчез, растворился в камнях.
— Он там, — сказал я, опуская винтовку. — Наверху. Он знает, что мы здесь. И он ждет.
И в этот момент из рации Морозова раздался тихий, едва слышный сквозь треск помех шепот. Женский голос. Он повторял одно и то же имя.
— Костя, Костя, иди ко мне...
Рация была настроена на нашу частоту. Никого, кроме нас, в эфире быть не могло. Но голос был. И он звал самого младшего из нас. Морозов с руганью выключил рацию.
— Помехи? Атмосферное явление. В горах всякое бывает, — прорычал он, но я видел, как дрогнул мускул на его щеке. Он не верил собственным словам.
Никто не верил. Мы стояли под звездами, посреди этой мертвой тишины, и слушали, как в палатке тихо всхлипывает Костя. Голос из рации, пусть и длившийся всего несколько секунд, ударил по нему сильнее любой пули. Это был голос его матери. Он сам нам сказал, когда немного пришел в себя. Голос его матери, умершей два года назад.
— Это он, — прошептал Семенов, глядя в темноту. — Он щупает нас. Ищет слабое место.
Утро не принесло облегчения. Напряжение висело в воздухе, густое и липкое. Костя был бледным, осунувшимся. Он избегал смотреть на кого-либо, постоянно оглядывался на скалы, будто ждал, что его снова позовут. Морозов был зол и резок. Он отдал приказ продолжать поиски, но теперь с удвоенной осторожностью.
— Двигаемся парами. От лагеря далеко не отходить. Визуальный контакт постоянно, — инструктировал он.
Моим напарником снова был Костя. Мне это не нравилось. Я видел его состояние, видел, как подрагивают его руки. Этот парень был на грани. Но приказ есть приказ. Мы снова пошли на склон, прочесывая каждый камень, каждую расщелину. Костя молчал. Он шел за мной как тень, и я физически ощущал его страх. Это выводило из себя и меня. Я был зол на Морозова за его тупое упрямство, зол на Костю за его слабость, но больше всего я был зол на себя. Потому что в его страхе я видел отражение своего собственного.
Я тоже слышал голоса. Не так отчетливо, как он, но на грани слуха, в порывах ветра, мне чудился шепот. Шепот того самого пацана из Кандагара: «Командир, почему ты меня оставил?»
Мы были на склоне уже около двух часов. Солнце поднялось, но его лучи не грели, а лишь делали тени от скал чернее и глубже. Мы как раз пересекали небольшой осыпной участок, когда это произошло. Не было ни хлопка, ни свиста. Просто что-то с силой ударило в камень рядом с головой Кости, выбив фонтанчик каменной крошки. Он вскрикнул и упал, схватившись за щеку.
Я рухнул рядом, вжимаясь в землю, и оттащил его за валун.
— Цел! — прошипел я.
Он кивнул. Его лицо было белым, как мел. По щеке текла кровь. Его рассек осколок камня. Пустяковая царапина, но он был жив. Я выглянул из-за валуна, пытаясь определить, откуда стреляли. Склон над нами был как на ладони. Десятки укрытий, сотни возможных позиций. Он мог быть где угодно. И он стрелял беззвучно.
Я достал рацию.
— База, я Леший. Мы под обстрелом. Аист ранен. Легко. Позицию противника не вижу.
— Принял, — ответил Морозов. — Отходите к лагерю. Мы вас прикроем.
— Отходить? — легко сказать. Мы были на открытом месте. Чтобы добраться до безопасной зоны, нужно было пробежать метров пятьдесят по голой осыпи. Это было самоубийство.
— Не могу, — ответил я в рацию. — Мы зажаты. Нужна дымовая завеса.
— Нет у нас дымов, — отрезал Морозов. Его голос был напряжен. — Прорывайтесь с боем! Огонь на подавление по предполагаемым точкам!
Я посмотрел на Костю. Он дрожал.
— Слушай меня, Аист, — сказал я как можно спокойнее. — Сейчас я начну стрелять. Буду бить по всем темным пятнам наверху. Как только я дам команду, ты вскакиваешь и бежишь. Бежишь, не оглядываясь. Вон к той гряде камней. Понял?
Он кивнул, его глаза были огромными от ужаса. Я приготовился. Вдох, выдох. Я выбрал первую цель, темную расщелину метрах в девятистах. Прицелился, нажал на спуск. Грохот выстрела разорвал тишину. Пуля ударила в камень, выбив искры. Я перевел прицел, снова выстрел. Я работал быстро, методично, поливая свинцом все подозрительные укрытия.
— Давай! — крикнул я Косте.
Он вскочил и побежал. Он бежал, спотыкаясь, падая на колени, но снова поднимался и бежал. Я прикрывал его, отправляя пулю за пулей в сторону невидимого врага. И тут я это увидел. Пуля, которую я послал в одну из пещерок, прошла на вылет. Но не через пустоту. Я отчетливо видел в оптику, как она вошла в скалу с одной стороны, а с другой вылетела, будто прошла сквозь картон.
И в этот момент оттуда, из глубины этой «картонной» скалы, раздался ответный выстрел. Я увидел вспышку, и в ту же секунду пуля ударила в камень в сантиметре от моей головы. Меня оглушило. В ушах зазвенело. Я откатился за валун. Сердце колотилось где-то в горле. Что это было? Иллюзия? Мираж? Но вспышка была настоящей. И пуля была настоящей.
Костя уже добрался до спасительных камней. Он лежал там, вжавшись в землю. Я связался с Морозовым, доложил обстановку.
— Он играет с нами, — сказал я. — Он показывает фокусы. Я стрелял по скале, а пуля прошла насквозь. Это какая-то оптическая иллюзия.
— Никаких иллюзий! — прорычал в ответ майор. — Это тактика! Он использует складки местности, ложные укрытия! Возвращайтесь! Немедленно!
Мы смогли отойти только через полчаса, когда были уверены, что стрелок сменил позицию. В лагере нас встретили мрачные лица. Ранение Кости, пусть и пустяковое, и мой рассказ о прозрачной скале окончательно убили остатки боевого духа.
Ночью мы усилили охрану. Никто не спал. Все сидели с оружием наготове, всматриваясь в темноту. И снова, как и прошлой ночью, ровно в три часа мы увидели их. На том же гребне скалы. Два тусклых, не мигающих огонька. Глаза. Они просто смотрели на нас из темноты. Неподвижно, безразлично.
Морозов не выдержал. Он схватил пулемет и дал длинную очередь в сторону огней. Грохот заполнил ущелье. Трассирующие пули огненными стежками прошили темноту. Огоньки на мгновение исчезли, но как только майор прекратил стрельбу, они появились снова. На том же самом месте. Неподвижные и насмешливые.
И тут случилось самое страшное. Один из бойцов Морозова, молодой парень, вдруг вскочил и закричал. Нечеловеческим, полным ужаса голосом. Он показывал пальцем не на гору, а на нашу палатку. Мы обернулись. Внутри палатки, в которой никого не было, горел свет. И на ее освещенной стенке двигалась тень. Огромная, искаженная тень человека с непропорционально длинными руками и ногами. Тень медленно повернула голову, и мы увидели, что вместо лица у нее два светящихся круга, такие же, как там, на горе.
Парень продолжал кричать, захлебываясь собственным воплем. Морозов подскочил к нему, с силой ударил по лицу, приводя в чувство. В этот момент свет в палатке погас, и тень исчезла. Наступила тишина, еще более жуткая, чем крик. Мы стояли как парализованные, глядя на темный силуэт палатки. Что это было? Откуда свет? И что это за тень?
— Проекция! — выдавил из себя Морозов. — Он использует какой-то проектор, психологическое давление.
Но голос его звучал неуверенно. Он сам уже не верил в свои рациональные объяснения. Эта ночь стала переломной. Мы поняли, что воюем не со снайпером. Мы воюем с самим этим местом, с его древним, непостижимым злом. И это зло было разумным, хитрым и невероятно жестоким.
Утром никто не говорил о продолжении поисков. Вопрос стоял иначе: как нам убраться отсюда живыми?
— Нужно вызывать вертушку, — сказал я Морозову. — Доложить обстановку и запрашивать эвакуацию.
— И что мы доложим? — усмехнулся он горько. — Что нас пугают тени в палатке и голоса в рации? Нас поднимут на смех, а потом отдадут под трибунал за срыв боевой задачи и паникерство.
— Нет. Мы должны принести доказательства. Мы должны найти его или хотя бы его логово.
Я хотел возразить, но в его словах была своя железная логика. Без доказательств мы — просто трусы и дезертиры.
— Хорошо, — кивнул я. — Но мы идем все вместе, никаких пар. И идем туда. — Я показал на гребень, где мы видели огни. — Если у него есть логово, оно там.
Морозов согласился. Мы собрали только самое необходимое: оружие, боеприпасы, воду и аптечку. Выдвинулись плотной группой, постоянно прикрывая друг друга. Подъем был тяжелым. Скалы были крутыми, приходилось буквально карабкаться, цепляясь за выступы. Чем выше мы поднимались, тем сильнее становилось давящее ощущение. Тишина здесь была еще более абсолютной. Казалось, воздух стал разрежен не от высоты, а от чего-то другого.
Мы добрались до гребня только к полудню. Это было узкое, продуваемое всеми ветрами плато. И здесь мы нашли его. Логово. Но это было не снайперское гнездо, это было святилище. В центре плато стоял огромный, почерневший от времени валун, весь испещренный странными, вырезанными на нем символами. Не руны, не арабская вязь, что-то гораздо более древнее.
Вокруг валуна были разложены кости: животных, а может, и человеческих. Пожелтевшие черепа, обломки ребер. А на самом валуне, в специально выдолбленной нише, лежала она. Винтовка Мосина, старая трехлинейка образца 1891 года. Но она не была ржавой. Вороненая сталь была в идеальном состоянии, будто ее только вчера смазали. Деревянное ложе было отполировано до блеска тысячами прикосновений. Рядом с ней лежала горстка патронов.
Я взял один. Гильза была медной, позеленевшей от времени. На донце стояло клеймо: «Тульский оружейный завод, 1893 год».
— Этого не может быть, — прошептал Костя, который стоял рядом. — Порох в таких патронах давно бы превратился в труху.
— Здесь все не так, как должно быть, — тихо ответил Дед Семенов. Он подошел к валуну и провел рукой по вырезанным символам. — Это знаки Хранителя. Он защищает это место.
Мы обыскали все плато. Больше ничего не было. Ни гильз, ни остатков еды, ни следов долгого пребывания. Только этот алтарь с винтовкой. Будто ее владелец не нуждался ни в еде, ни во сне. Будто он был частью этих камней, этого ветра. Морозов молча осматривал находку. Его лицо было непроницаемым, но я видел, как в его глазах борется прагматичный военный с человеком, столкнувшимся с необъяснимым.
— Забрать винтовку и патроны, — наконец приказал он. — Это вещдок. Сфотографировать все. Каждый камень, каждую косточку.
Пока связист делал снимки, я подошел к краю плато. Отсюда открывался вид на все ущелье. Наш лагерь внизу казался крошечной точкой. И тут я заметил кое-что еще. На противоположном склоне, чуть ниже, была пещера. Темный провал в скале. И от нашего лагеря к этой пещере вели следы. Едва заметная цепочка следов, которую сверху было видно лучше, чем снизу.
— Майор! — позвал я. — Смотрите!
Морозов подошел, посмотрел в бинокль.
— Чьи это следы? — спросил он.
— Не наши, — ответил я. — Мы туда не ходили.
Мы решили проверить. Спуск был еще более опасным, чем подъем. Мы шли по узкой, едва заметной тропе. Следы становились все отчетливее. Это были не следы армейских ботинок. Это были отпечатки босых ног. Босых. В горах, где ночью температура опускалась ниже нуля.
Мы подошли к пещере. Из нее тянуло могильным холодом и запахом сырой земли. Морозов, взяв автомат на изготовку, шагнул первым. Мы вошли за ним, включив фонари. Пещера была неглубокой. Внутри, на земляном полу, не было ничего, кроме рисунков на стенах. Они были нацарапаны чем-то острым, возможно, камнем. Примитивные детские рисунки. Человечки, домики, солнце. Но чем глубже мы заходили в пещеру, тем страшнее становились рисунки. Человечки становились искаженными, с длинными тонкими конечностями. У них не было лиц, а вместо глаз были пустые круги. На одном из рисунков такой человечек стоял над другим, лежащим на земле, и в руке у него было что-то похожее на нож.
А на последнем, самом большом рисунке в глубине пещеры, была изображена целая толпа этих безликих существ. И они тащили за руки обычного, неискаженного человечка к огромному черному камню, похожему на тот, что мы видели наверху. А под камнем была нарисована винтовка.
И тут Костя вскрикнул. Он посветил фонарем в угол пещеры. Там, в куче старого тряпья, что-то лежало. Мы подошли ближе. Это был детский ботинок. Маленький, стоптанный, на девочку лет пяти. А рядом с ним — потрепанная книга. Сказки. Я поднял ее. Она была вся пропитана влагой, страницы слиплись. Я с трудом раскрыл ее. «Сказка о Кащее Бессмертном». И на полях, рядом с изображением Кащея, детским неуверенным почерком было написано одно слово: «Папа».
Мы стояли в ледяной тишине пещеры, и слова, написанные детской рукой, звенели в голове громче любого выстрела. «Папа». Значит, здесь жил ребенок, или... или это был не ребенок?
Морозов выхватил у меня книгу, брезгливо перелистал слипшиеся страницы и бросил на землю.
— Бред! — прошептал он. — Это ловушка. Он специально оставляет все это, чтобы сбить нас с толку, запугать.
Но в его голосе уже не было прежней уверенности. Слишком много «бреда» скопилось за последние два дня. Мы вышли из пещеры, щурясь от дневного света. Ощущение было такое, будто мы вынырнули из другого мира, из чужого кошмара. Нужно было возвращаться в лагерь.
Обратный путь показался бесконечным. Каждый камень, каждая тень казались живыми, враждебными. И тишина больше не была просто тишиной. Теперь она была наполнена неслышимым шепотом, отголосками детского смеха и плача, которые мерещились на грани слуха. И начался ветер. Он налетел внезапно, порывистый, холодный. Он завывал в расщелинах, и в этом вое действительно можно было услышать что угодно.
— Держитесь вместе! — крикнул Морозов, перекрывая шум ветра.
Мы спускались, цепляясь за камни, и тут я услышал это. Ни в ветре, ни в воображении. Отчетливо, рядом с ухом. Голос.
— Леша!
Я замер, обернулся.
— Никого!
Это был голос моей матери, тот самый голос, который я не слышал уже десять лет.
— Леша, зачем ты здесь? Уходи, сынок!
Я потряс головой. Галлюцинация. Слуховая галлюцинация от стресса и усталости.
— Волков, не отставать! — рявкнул Морозов.
Я пошел дальше, но голос не унимался. Он шептал, умолял, звал. Я стиснул зубы, пытаясь не слушать. Я посмотрел на остальных. Лица у всех были напряженными, сосредоточенными. Неужели только я это слышу? Но тут я увидел, как Костя-«Аист» споткнулся и чуть не упал. Он замер, прислушиваясь, и его лицо побелело.
— Мама? — прошептал он в пустоту. — Это ты?
— Костя, вперед! — Я грубо схватил его за плечо и толкнул вперед.
Он посмотрел на меня безумными глазами.
— Вы не слышите. Она зовет меня.
— Никто тебя не зовет! — ревкнул я. — Это ветер! Иди!
Этот шепот преследовал нас до самого лагеря. Он менял голоса, интонации. Он звал Деда Семенова по имени-отчеству, голосом его покойной жены. Он говорил с Морозовым голосом полковника Белецкого, отдавая противоречивые приказы. Это была изощренная, дьявольская пытка. Он не стрелял. Он просто разговаривал с нами, выворачивая души наизнанку, доставая из памяти самые больные, самые потаенные страхи и воспоминания.
Мы добрались до лагеря полностью вымотанными, не столько физически, сколько морально. Каждый был погружен в свой собственный ад. Морозов, пытаясь сохранить контроль, приказал немедленно выйти на связь с базой и доложить о находке. Связист долго возился с рацией.
— Помехи, товарищ майор! — доложил он. — Сильный шум! Ничего не разобрать!
— Давай сюда! — Морозов сам схватил тангенту. — Сокол! Я Беркут! Ответьте! Сокол! Я Беркут!
В ответ из динамика неслось только шипение, и сквозь это шипение пробивался тихий детский смех. Морозов с силой ударил рацией о камень. Прибор разлетелся на куски.
— Он глушит нас! — прохрипел майор. — Этот ублюдок все контролирует.
В этот момент Костя, который сидел поодаль, вскочил.
— Я больше не могу! — закричал он. — Я не могу это слышать!
Он схватил свой автомат и бросился бежать. Прочь из лагеря. Вверх по склону.
— Стой! — крикнул я.
Но он не слушал. Он бежал, как безумный, прямо к скалам.
— Он же убьется! — Дед Семенов бросился за ним. Я — за Дедом.
Мы бежали, пытаясь догнать Костю. Он был моложе и быстрее. Он карабкался по камням, не разбирая дороги.
— Мама, я иду! — кричал он.
Мы почти догнали его, когда он выскочил на небольшой уступ, прямо над пропастью. Он остановился на самом краю, раскинул руки и посмотрел в небо.
— Я здесь! — закричал он.
— Аист! Назад! — кричал я, задыхаясь. — Это ловушка!
Он повернулся к нам. На его лице была блаженная, счастливая улыбка.
— Она ждет меня! — сказал он. — Там так хорошо! Тихо!
И в этот момент из-за выступа скалы над ним показалась фигура. Темная, высокая, с непропорционально длинными руками. Она не шла, она будто вытекала из камня. Лица не было видно, оно тонуло в тени. Фигура медленно протянула руку к Косте, не для того, чтобы схватить, а будто приглашая.
— Нет! — Дед Семенов, который был ближе всех, сделал отчаянный рывок. Он прыгнул, пытаясь сбить Костю с ног, оттащить от края, но он не успел. Костя шагнул вперед, прямо в пропасть. Он не упал. Он шагнул и исчез. Просто растворился в воздухе. А фигура над ним так же медленно втекла обратно в скалу.
Семенов, потеряв равновесие, рухнул на самый край уступа. Он успел вцепиться в камень, его ноги болтались над бездной. Я подскочил, схватил его за руку и с силой рванул на себя. Мы оба откатились от края, тяжело дыша. На уступе не было никого, только ветер носил сухие листья. Костя исчез. И я снова не успел. Я снова не спас мальчишку.
Мы вернулись в лагерь. Вернее, то, что от нас осталось. Дед Семенов молчал, его лицо превратилось в серую маску. Боец, который кричал ночью, сидел, обхватив голову руками и раскачиваясь. Морозов... Я впервые увидел в его глазах растерянность. Его мир, построенный на уставах, приказах и тактических схемах, рушился. Он смотрел на винтовку Кощея, которую мы принесли с плато, будто она была ядовитой змеей.
— Как? — прошептал он, обращаясь не ко мне, а к самому себе. — Как он это делает?
Я не ответил. У меня не было ответа. У меня было только жгучее, разъедающее чувство вины. Призрак Кандагара и призрак Мертвого хребта слились для меня в одно целое. Я снова и снова прокручивал в голове последние секунды жизни Кости, его улыбку, его шаг в пустоту. Это не было самоубийство. Это было вознесение или поглощение. Он не упал. Он ушел. Туда, где его ждал голос матери.
— Это место, — наконец сказал Семенов, нарушив тишину. — Оно забирает. Оно обещает покой, отдает пустоту. Мы должны уходить. Прямо сейчас.
— Нет, — вдруг твердо сказал Морозов. Он поднял голову, и растерянность в его глазах сменилась холодной животной яростью. — Мы не уйдем. Этот ублюдок убил моего бойца. Он забрал рядового Российской армии. Я не уйду отсюда, пока не принесу его голову. Или то, что у него вместо головы.
— Майор, это безумие! — попытался я его остановить. — Мы не знаем, с чем имеем дело. Это не человек!
— Мне плевать! — заорал он. — Человек, дух, дьявол, мне плевать! У него есть оружие, значит, его можно убить. Он где-то прячется, значит, его можно найти. Это он нас спровоцировал. Он этого хотел. И он это получит.
План Морозова был прост и самоубийствен. Мы должны были устроить засаду. Не там, где он нас ждет, а в его собственном логове, на том самом плато-святилище.
— Он вернется за своей винтовкой, — рассуждал майор. — Это его фетиш, его символ. Мы заберем ее и будем ждать. Когда он придет, мы встретим его огнем со всех сторон. На этот раз он не уйдет.
Это был отчаянный, иррациональный план, рожденный гневом и бессилием. Но никто не возражал. Желание отомстить, сделать хоть что-то, чтобы прекратить этот кошмар, было сильнее страха. Мы оставили лагерь, взяв с собой только оружие, боеприпасы и винтовку Кощея. Снова поднялись на гребень, снова оказались на этом продуваемом ветрами плато, усеянном костями. Мы заняли позиции вокруг центрального валуна, спрятавшись за камнями. Винтовку Морозов демонстративно положил на то же место, в выдолбленную нишу. Приманка была на месте. Оставалось только ждать.
Мы ждали. Час, два, три. Солнце начало клониться к закату. Горы окрасились в багровые тона. Ветер стих. И снова наступила эта мертвая, давящая тишина. Я лежал за камнем, держа на прицеле валун. Нервы были натянуты, как струна. И тут он появился. Он не пришел, не вылез из-за скалы. Он просто материализовался. Прямо у валуна. В один миг там была пустота, а в следующий уже стоял он. Высокий, худой силуэт, закутанный в темное тряпье. Лица по-прежнему не было видно, оно тонуло в глубокой тени капюшона.
Он стоял неподвижно несколько секунд, будто прислушиваясь, а потом медленно протянул руку к винтовке.
— Огонь! — заорал Морозов.
И мы открыли огонь. Четыре автомата и пулемет. Шквал свинца обрушился на фигуру у камня. Я видел, как пули попадают в цель, как от его тела отлетают куски тряпья и... пыли. Он не упал. Он даже не пошатнулся. Он просто стоял под этим ураганным огнем, как будто это был просто сильный дождь. Он медленно повернул голову в нашу сторону, и в глубине капюшона загорелись два красных огонька. Неотраженный свет. Они светились изнутри, как раскаленные угли.
Он поднял свою длинную, тонкую руку и указал пальцем на бойца, который лежал за пулеметом. И тот закричал. Он выронил пулемет, схватился за грудь, его тело выгнулось дугой. Он кричал не от боли, он кричал от ужаса. Его глаза были широко открыты и смотрели на что-то, чего не видели мы. Через несколько секунд он затих. Его тело обмякло и замерло. Мертв. Без единого выстрела, без единой раны. Просто умер от страха.
Мы прекратили стрельбу. Патроны были бесполезны. Он сделал шаг в нашу сторону. Медленный, скользящий шаг. Мы начали отступать, пятясь назад, не спуская с него оружие. А он шел. Шел прямо на нас. Морозов, рыча от ярости, выхватил гранату, выдернул чеку.
— Получай!
Он швырнул гранату прямо под ноги существу. Взрыв. Осколки. Камни. Дым. Нас швырнуло на землю взрывной волной. Когда дым рассеялся, мы увидели, что он стоит на том же месте. Невредимый. Только тряпье на нем тлело в нескольких местах. Он снова поднял руку, указывая теперь на другого бойца. И тот тоже закричал и упал замертво.
Мы поняли. Это конец. Мы не можем его убить. А он может убивать нас одним взглядом, одним жестом.
— Бежим! — крикнул я.
Это было не бегство, это было паническое отступление. Мы скатывались по склону, не разбирая дороги, падая, набивая синяки, лишь бы убраться подальше от этого плато, от этой не мигающей, убивающей красной точки. Он не преследовал нас. Он просто стоял наверху и смотрел нам вслед.