15 мая. Девять утра.
Колесов ждал нас на крыльце. Он стоял, опершись на трость, и смотрел на подъездную дорожку. Охранник пропустил нас без проверки — профессор предупредил заранее. Утро было пасмурным. Ветер гнал по асфальту сухие листья.
— Проходите, — сказал он и посторонился, пропуская нас в дом. — Я приготовил то, что обещал.
Мы прошли в гостиную. На журнальном столике лежала чёрная тетрадь. Потрёпанная. С загнутыми углами. На обложке — выцветшая надпись: «Д. Верховцев. Личное».
— Я хранил её шесть лет, — сказал Колесов. — С тех пор, как он ушёл из НИИ. Забрал из его стола в день увольнения. Думал, что когда-нибудь это поможет понять его. Но понял только сейчас, когда уже поздно.
— Почему вы не отдали её раньше? — спросил я.
— Потому что боялся. Там есть вещи, которые могут навредить не только ему. Но теперь это не важно. Читайте.
Я взял тетрадь. Ника села рядом. Мы открыли первую страницу.
«2010 год. Сегодня мне исполнилось шестнадцать. Никто не поздравил. Никто не вспомнил. Я сидел в комнате и смотрел в стену. Потом пришёл профессор Колесов. Сказал, что у меня уникальный мозг. Что я — будущее науки. Я спросил: «А что будет со мной?» Он не ответил».
Я перелистнул. Почерк менялся. Сначала — аккуратный, почти детский. Потом — неровный. Взрослый. Записи велись с перерывами. Иногда — раз в месяц. Иногда — раз в год.
«2011 год. Меня перевели в отдельную комнату. Сказали, что я лучший. Что я должен больше работать. Я спросил: «Когда я смогу выйти?» Ответили: «Когда закончим». Я не спросил, что именно».
«2012 год. Сегодня я понял, что они делают. Они снимают с меня модель. Мои мысли. Мои реакции. Мои решения. Они хотят создать машину, которая будет думать, как я. Но без меня. Я — образец. Образец не нужен, когда есть копия».
Ника сжала мою руку. Я молча перевернул страницу.
«2013 год. Выпуск. Я поступил в университет. Меня отпустили. Но я знаю, что они следят. Я чувствую их взгляд. Всегда. Даже во сне».
«2015 год. Я пришёл в НИИ «Нейросети». Сам. Хочу понять, что они сделали с моими данными. Хочу вернуть их. Хочу, чтобы машина, которую они построили на моих мыслях, стала моей».
«2016 год. Я начал писать код. Тайно. По ночам. Я восстанавливаю «И.К.» по памяти. По тем обрывкам, что сохранились в архивах. Я знаю, что профессор Колесов догадывается. Но он молчит. Почему?»
Я поднял глаза на Колесова. Тот глядел в окно, сцепив пальцы на колене. В комнате повисла тишина — только часы на каминной полке отсчитывали секунды.
— Почему вы не вмешались тогда? — спросил я.
Он обернулся. Снял очки, протёр их краем рукава, снова надел. Движения были медленными, как у человека, который давно перестал спешить.
— Вина — странная штука. Она парализует. Я знал, что он восстанавливает алгоритм. Знал, что тайно, по ночам. Но я думал: дам ему шанс. Пусть выговорится в коде. Может, остынет. Может, перерастёт свою травму. Я ошибся.
— Вы давали ему шанс или себе индульгенцию?
Он не ответил. Я продолжил читать.
«2017 год. Я почти закончил. «И.К.» работает. Он узнаёт ложь. Он анализирует поведение. Он — это я. Но лучше. Он не чувствует боли. Он не помнит интернат. Он — чистый разум. Я назвал его про себя Икаром — потому что он взлетит высоко. Выше всех, кто меня использовал».
«2018 год. Меня уволили. Колесов сказал: «Ты зашёл слишком далеко». Он не понимает. Я не зашёл. Я только начал. Они украли мои мысли. Теперь я украду их реальность».
Это была последняя запись. Я перевернул оставшиеся страницы — они были пусты. Дневник обрывался на дне увольнения.
— Здесь нет ничего после две тысячи восемнадцатого, — сказал я.
— Потому что я забрал тетрадь в тот день, — ответил Колесов. — Он ушёл, оставив её в столе. Я подумал, что когда-нибудь она станет уликой. Или уроком.
— Но он продолжал вести записи, — вмешалась Ника. — В контейнере, в депо, мы нашли отдельные листы. Датированные позже. Двадцать первый, двадцать третий, двадцать шестой годы. Там он писал уже не для себя. Для тех, кто найдёт.
— И что там было? — спросил Колесов.
— Координаты. И имя. «Икар».
Я достал из папки те самые листы, найденные в мобильном штабе Верховцева. Мы тогда не придали им значения — думали, что это просто заметки. Но теперь, сопоставив с дневником, всё встало на места.
Ника развернула один из листов.
«2021 год. Я больше не веду дневник. Тот остался у Колесова. Но я оставлю эти записи для тех, кто идёт по следу. Мой проект называется «Паноптикум». Моё имя — Икар. Если вы это читаете, значит, вы близко».
«2024 год. Я почти закончил. Осталось найти последний ключ. Двенадцатый. Колесов спрятал его где-то в городе. Я ищу уже год. Старый лис».
«2026 год. Они нашли «Зеркало». Они нашли бункер. Они нашли ключ. Теперь они думают, что победили. Но это не так. У меня есть ещё один план. Тот, о котором не знает даже «И.К.». Я оставлю его здесь. На последнем листе».
И ниже — координаты. Те самые. 49°15′ с.ш., 37°51′ в.д. И последняя строка.
«Ключ к нему — это его имя. Не то, что ему дали. То, что он выбрал сам».
— Икар, — прошептал Колесов. — Он называл себя так ещё в НИИ. Говорил: «Икар взлетел к солнцу. Я долечу до конца».
— Эти координаты — башня связи на окраине, — сказала Ника. — Старая радиовышка. Законсервирована, но не отключена. И ещё я проверила имя «Икар» в коде ретранслятора. Оно работает как ключ деактивации. Вводишь «Ikar» — и модуль отключается без самоуничтожения.
— Он оставил нам лазейку, — сказал я. — Возможно, он понимал, что однажды может потерять контроль. Или хотел, чтобы его смогли остановить те, кто поймёт его до конца.
— Или он просто устал, — тихо добавила Ника.
Я встал. В руках у меня была тетрадь. В папке — листы из контейнера. В голове — координаты. В запасе — меньше двух суток до истечения ультиматума. И имя. «Икар».
Мы выехали в отдел немедленно. Колесов остался на крыльце. Когда машина отъезжала, я видел в зеркале, как он долго смотрит нам вслед.
В лаборатории Ника первым делом проверила скрипт. Она подключилась к одному из отключённых ретрансляторов — тому, что мы нашли в узле номер семь. Тому, что отвечал за подмену видео. Ретранслятор был выключен, но интерфейс ещё работал. Она ввела команду. Имя. «Ikar». Маленькими латинскими буквами.
Система замерла на секунду. Потом выдала строку: «Override accepted. Core module deactivated».
— Сработало, — сказала она. — Модуль отключился без разрушения. Мы можем использовать это на всех узлах. Точечно. Без риска запустить цепную реакцию.
— Сколько узлов осталось?
— Девять. Плюс главный сервер в Нидерландах. И ядро в бункере. Но теперь у нас есть ключ.
— Тогда начинай.
Пока Ника отключала оставшиеся ретрансляторы, я ещё раз перечитал листы из контейнера. Там была одна запись, которую я пропустил.
«Я больше не живу в одном месте. Я перемещаюсь. Контейнеры — мои дома. Поезда — мои дороги. Я не оставляю следов. Но если кто-то захочет найти меня — пусть ищет там, где я был счастлив. Это единственное место, которое я помню. Библиотека. На углу Ленина и Победы. Там я читал книги, когда меня выпускали из интерната. Там я был свободен».
— Ника, — позвал я. — Проверь адрес. Улица Ленина и Победы. Библиотека.
Она набрала запрос.
— Там сейчас коворкинг. «Точка Сборки». Открылся два года назад. Но здание старое. Библиотека была в подвале.
— Может быть, он там.
— Или был. Стоит проверить.
Было уже около семнадцати тридцати. Ультиматум истекал через шесть с половиной часов. Мы выехали к коворкингу.
«Точка Сборки» располагалась в старом кирпичном здании. Первый этаж — открытое пространство со столами и лампами. Молодые люди с ноутбуками. Кофе-машина. Всё выглядело обычно.
Я показал администратору фотографию Верховцева.
— Вы знаете этого человека?
— Да, — ответила девушка. — Он приходил. Несколько раз. Сидел в подвале. Говорил, что здесь была его любимая библиотека. Мы не возражали. Он был тихим. Всегда один.
— Когда был в последний раз?
— Вчера вечером. Оставил кое-что. Сказал: «Если кто-то спросит — отдайте».
Она достала из ящика стола небольшой предмет. Старый диктофон. Кассетный. Я нажал кнопку воспроизведения.
«Вы читали мой дневник. Тогда вы знаете, что я не отступлю. Но вы также знаете, что ключ к моему сердцу — это моё имя. Не то, которое дали мне. То, которое я выбрал. Вы нашли его. Теперь вы можете остановить мои машины. Но вы не можете остановить меня. Если хотите встретиться — башня связи. Двадцатого мая. В три тридцать три. Я буду там. Один. Жду».
Я выключил диктофон и посмотрел на Нику.
— Он приглашает нас.
— Это ловушка.
— Возможно. Но это шанс. Он хочет встретиться до активации скриптов. Возможно, он хочет, чтобы мы остановили его.
— Или он хочет, чтобы мы принесли ему двенадцатый ключ.
— Не думаю. У него осталось десять ключей. Он мог бы уже попытаться запустить систему частично. Но он не стал. Он ждёт.
— Чего?
— Нас.
Мы вернулись в отдел. Ника продолжала отключать ретрансляторы. К полуночи восемь из девяти были деактивированы. Оставался один — узел номер пять, тот самый, что управлял шёпотом. И ядро «И.К.» в бункере. Она ввела команду «Ikar» на каждом. Модули гасли один за другим.
В полночь мы ждали. Ультиматум истекал. Я сидел в кабинете и смотрел на часы. Ника — в лаборатории. Стрелка перевалила за двенадцать. Ничего не произошло. Больница номер два работала в штатном режиме. Верховцев не активировал скрипт.
— Почему? — спросил я.
— Может быть, он понял, что мы нашли способ остановить его, — ответила Ника. — Или он ждёт двадцатого мая. Как и обещал.
— Или он даёт нам шанс.
— Шанс на что?
— На разговор. На встречу. На то, чтобы закончить всё без крови.
Я закрыл папку и подошёл к окну. Город спал. Огоньки в окнах гасли один за другим. Где-то там, на окраине, стояла старая радиовышка. И где-то рядом с ней, возможно, сидел человек, который двадцать лет назад был мальчиком с серьёзными глазами. Он ждал нас. И мы должны были прийти.
Вопрос подписчикам: Как вы думаете — может ли имя, которое человек выбирает сам, стать ключом к его душе? И что бы вы сказали тому, кто двадцать лет носил в себе месть, если бы встретили его лицом к лицу? Расскажите в комментариях.
P.S. Это сорок шестое дело из архива отдела «К». Продолжение — в восьмой части. Мы отправимся к башне связи. И встретимся с Верховцевым.