— Ты всё равно станешь моей. Уйдешь от него. Ты это знаешь.
Он шептал это, встречая меня у проходной. Смотрел так, будто я — его последняя надежда. Дарил цветы, говорил красиво, одевался с иголочки. Намного старше. И такой чужой моему тогдашнему парню, моей первой любви.
Рома рядом с ним выглядел мальчишкой с соседнего двора. Без амбиций, без планов, без желания куда-то расти. Для него жизнь была простой: родители — их надо уважать; друзья из района — на них надо равняться; я — и он любил меня как-то по-детски искренне; иногда работа — шабашки, где бригадир дядя Коля покрикивает и обзывает «оболтусом». Рома считал, что дядя Коля прав — он начальник, платит копейки, мог бы и вовсе не брать.
Рома… Я вздыхала, когда думала о нём. Разница между ним и новым ухажером давила. Там, где я была с Ромой, — безысходность, вечные проблемы, вязкое дно провинциальной жизни. И вдруг появился ОН. На ослепительном авто, с дорогим парфюмом, с обещаниями рая.
— Такое разве бывает? За тобой так не ухаживали никогда. А этот твой… парень — кто он? Быдло с района. Нас свела судьба. Я сделаю тебя королевой. Бросай его.
Я не хотела брать цветы. Стояла и не знала, куда деть руки. Если Рома узнает? Если кто-то донесёт?
Но жизнь не баловала меня вниманием. Я брала букеты и уже представляла, как захожу с ними в свой подъезд, в панельную пятиэтажку, где стены пахнут сыростью. Двор зарос сиренью, дорожки потрескались. Дом давил, но цветы всё меняли. Мир становился добрее. Убрав со стола отцовские рюмки, я ставила букет в вазу. Это было как обещание. Та жизнь, которую я презирала, отступала. Я верила: счастье возможно.
В тот вечер я шла к Роме. Ноги тяжелели с каждым шагом. Слова, которые я заготовила, рассыпались. Я не знала, как сказать человеку с температурой, который смотрит на тебя мутными глазами, что ты уходишь к другому.
В подъезде пахло кошками и старыми обоями. Я поднялась, постояла у двери. Сердце колотилось. Нажала звонок.
Открыла его мать, Надежда Ивановна. Не улыбнулась, даже не кивнула. Просто пропустила и сказала холодно:
— Он болеет. Не расстраивай. И так весь день места себе не находит.
Она всегда говорила со мной так, будто я виновата. В том, что отец пьет, что мы живём бедно, что у меня нет нормальной одежды. Будто я выбирала себе родителей.
— Я ненадолго, — ответила тихо.
Рома лежал на диване под старым пледом. Щеки горели, волосы слиплись. Он открыл глаза и слабо улыбнулся.
— Пришла. А я думал — нет. Мать сказала, звонила, но я не верил, что ты правда…
— Лежи, — я присела на край.
Он послушно опустился на подушку, но взгляд не отводил. В глазах была тревога.
— Кать, что случилось?
Я молчала. Смотрела на его руки — грубые, с застарелыми царапинами. Когда-то я верила, что эти руки меня защитят. А теперь они казались чужими.
— Ром, нам нужно поговорить.
Он напрягся.
— О чём?
— Я не могу больше так. Мы слишком разные. Я задыхаюсь.
Он молчал. В глазах появилась боль. Не злость — именно боль.
— Это из-за того, что мы никуда не ходим? — спросил тихо. — Я поправлюсь, и мы… сходим в кино. Куда захочешь.
— Не в кино дело. Ты хочешь одного, я — другого. Твои друзья, шабашки, твоя… — я осеклась. — Я не хочу так жить. Не хочу предрешенной судьбы.
Он приподнялся на локте. Лицо стало серым.
— А чего ты хочешь? Думаешь, я не хочу большего? Думаешь, мне нравится, когда меня обзывают? Я для тебя стараюсь.
— Но ты не можешь многого, Рома. А я хочу большего. Прости.
Он отвернулся к стене. Плечи вздрагивали. Я не могла на это смотреть. Внутри всё рвалось.
— Прости меня, — прошептала я и встала.
— Кать, не уходи. Не сейчас. Поговорим. Ну что ты как чужая…
Я уже шла к двери. В коридоре стояла Надежда Ивановна, скрестив руки.
— Правильно, уходи, — сказала негромко. — Только сердце парню не рви. Он из-за тебя себя не жалел. А ты — в своего отца.
Я не ответила. Спустилась по лестнице, прислонилась к холодной стене, закрыла лицо. В ушах всё ещё звучало: «Кать, не уходи».
Но я ушла. Там, внизу, ждал он. Мой спаситель.
Я не знала тогда, что от себя не убежишь. И что у каждой сказки есть цена.
Свадьбу сыграли через год. Красиво, хоть и скромно. Подруги завидовали — Влад был так перспективен, а я плыла по этому дню, как по гладкой воде. Мне казалось, что началась настоящая жизнь.
Первое время всё было как в кино. Цветы каждое утро. Прогулки под луной — он обнимал и говорил, что я лучшая. Ночи — как в женских романах.
А потом Влада подменили.
Я не заметила сразу. Сначала мелочи. Стал позже возвращаться. Не звонил, не писал. Приходил, бросал ключи, разогревал ужин в микроволновке и утыкался в телефон.
— Устал, — бросал коротко.
— Отдыхай, — отвечала я, списывая всё на ипотеку, на его желание обеспечить нам будущее.
Мы решили брать квартиру в кредит — его идея. «Своя крыша, Кать, а не чужая». Я согласилась, потому что он так хотел. Жили мы в квартире его приятелей, уехавших за границу. Платили за коммуналку.
План был простой. Всю его зарплату — а Влад зарабатывал неплохо — мы решили откладывать. Полностью. На первый взнос, на проценты. А жить мы должны были на мои деньги.
— Так быстрее накопится, — говорил он. — Потерпим годик, зато своя квартира. Твоя мечта.
Я кивала. Не спросила — а его мечта?
Я получала копейки. Но при жесткой экономии хватало. На еду, на коммуналку, на бензин Владу — без бензина он не мог работать. На всё остальное — нет.
— Влад, может, купишь мне куртку? Эта уже третий год…
— Ты видела, сколько мы должны банку? Потерпи немного. Своя квартира, Кать.
Я терпела. Ходила в одной и той же куртке, с одной и той же сумкой. Сумка порвалась — я зашивала сама, потому что просить новую означало услышать про ипотеку.
Я научилась не просить. Научилась радоваться мелочам. Научилась считать копейки так, что могла с точностью до рубля сказать, сколько осталось до зарплаты.
Постепенно он начал пить. Сначала — пятница вечером. Пиво после работы. Потом — суббота утром: «с похмелья надо поправиться».
— Влад, может, не надо с утра?
— Ты мне будешь указывать? — Он смотрел так, что я замолкала. — Я вкалываю как лошадь, а ты… Без меня ты до сих пор жила бы в своей хрущёвке с пьяным отцом.
Я молчала. Потому что он был прав. Он зарабатывал. Он тащил. Мне ли было указывать.
Три года прошло. Три года в чужой квартире с чужим человеком, который когда-то был моим принцем.
Мы почти нигде не бывали. Цветы закончились на втором году. Прогулки под луной сменились его храпом перед телевизором. Я сидела рядом и чувствовала, как внутри что-то умирает.
Я выкраивала копейки на кофе, чтобы раз в три месяца встретиться с подругами. Урезала себя в еде, ходила пешком вместо автобуса.
— Кать, ты похудела, — сказала однажды Ленка. — И глаза грустные. Всё в порядке?
— Всё хорошо, — улыбалась я. — Копим на квартиру.
Я врала. Врала подругам, врала себе, врала маме.
А что я могла сказать? Что мой прекрасный принц теперь каждый вечер заливает усталость пивом? Что я сплю с ним в одной постели, но чувствую себя чужой?
Влад работал всё больше. Командировки стали длиннее — иногда на две недели. Я оставалась одна, ходила по чужой квартире, трогала чужие книги на полках и думала: где моя жизнь?
Иногда, поздно ночью, я ловила себя на мысли: а что, если он уезжает не в командировки? Я отгоняла эти мысли. Он мой муж. Он строит наше будущее.
Но осадок оставался. Он не брал трубку по вечерам. Перестал говорить, куда едет.
Однажды я спросила:
— У нас уже должна быть хорошая сумма. Может, посмотрим квартиру? Я присмотрела вариант…
— Рано ещё, — не поднимая головы. — Денег не много.
— Но мы же три года копили…
— Я сказал — рано.
Я замолчала. Но внутри зашевелилось тревожное чувство. А через несколько дней взяла его карту. Она лежала в ящике комода. Пин-код я знала. Раньше бы не посмела. Но что-то сломалось.
В банкомате я увидела сумму: шестьдесят тысяч. Всего. Шестьдесят тысяч за три года.
Я стояла на улице и смотрела в серое небо. Три года моей жизни, моего терпения, моих дырявых сапог, моих ролтонов на обед. Шестьдесят тысяч.
Домой шла медленно. В голове перебирала варианты: может, он открыл вклад? Может, на карте просто остаток?
— Где деньги, Влад? — спросила я с порога.
— А тебе какое дело?
— Какое дело? Мы три года копили! Я три года хожу в одних сапогах! Я на работе ролтоны заваривала! А ты говоришь — какое дело?
Он встал. Выше меня. В глазах — холод.
— Это мои деньги. Я их заработал. И куда я их дел — моё дело.
— А моя зарплата? А на что мы жили три года? На мои деньги, Влад! А твои уходили на счёт. И теперь ты говоришь, что они твои?
— А ты хотела, чтобы я отдавал тебе половину? — усмехнулся. — Квартиру друзья нам дали? Я договорился. Ты просто варила борщи и ныла про сапоги.
— Где деньги? Куда ты их дел?
— Машину купил. На мать оформил, чтобы ты не дёргалась.
Я села. Ноги не держали. Машину. На деньги, которые мы копили на квартиру. На моём горбу. И оформил на мать.
— И ещё, — добавил он, — я ухожу. У меня есть другая. Уже полгода. Так что не надо скандалов.
Я смотрела на него и ничего не чувствовала. Пустота.
— Ты… — начала и замолчала.
Он ушёл в спальню собирать вещи. А я осталась.
Три недели я жила как в тумане. Просыпалась — и не понимала, где я. А потом вспоминала — и накрывало.
Я всё время думала: как так получилось? Почему я не заметила? Полгода у него другая. А я даже не подозревала.
На развод он не шёл. «Мне некогда, подумаю». Я не понимала — зачем ему меня держать?
Я ходила к юристу.
— Машину, — сказала она, — можете попробовать через суд. Но оформлена на маму… Сложно. А развод — да, через суд. Если он не идёт добровольно.
Я вышла от неё, села в автобус и смотрела в окно. У всех свои жизни, свои радости и беды. А у меня — одна беда.
Мне было жалко себя. Ту девчонку, которая поверила в белого коня, которая бросила Рому, который любил её по-настоящему, ради блестящей картинки.
Однажды я шла с работы. Серый день, серое настроение. И вдруг — тормоза. Прямо у бордюра остановилась машина. Стекло опустилось, и оттуда раздалось:
— Здравствуйте, девушка!
Я замерла. Рома. Мой Рома из прошлой жизни.
Я уставилась на машину. «Тойота». Не новая, но ухоженная.
— Рома? — выдохнула я.
— А то кто же, — он улыбнулся той же тёплой улыбкой. — Садись, подвезу.
Я села. В салоне чисто, пахнет кофе. Пока ехали, я разглядывала его. Возмужал. Плечи шире, лицо спокойное. Не тот дворовый парень.
Оказалось, мы не виделись пять лет. Рома рассказывал сам. Не хвастался, просто говорил.
— Есть у меня жена, Лена. Сынишке два года, Димка. С пацанами открыли своё дело. Строим. Ты же помнишь, я всегда плотничать умел.
Помнила. Как он мастерил табуретки на балконе, как пахло стружкой, как радовался, когда получалось ровно.
— Машина твоя?
— Моя. Ещё грузовик есть для работы. Ну а эта — для семьи.
Машина уже стояла у моего подъезда. Я не выходила. Что я могла ему рассказать?
— Кать, — сказал он тихо, — ты чего такая? Не похожа на себя. Всё хорошо?
— Всё нормально. Устала.
— Ага, — он не поверил. — Я тебя знаю. Ты когда уставала — злая была, а не потухшая. А сейчас ты… потерянная. — Помолчал. — Муж обижает?
Я не ответила.
— Кать, только скажи, — голос стал жёстче, — и я его закопаю. Ты же мне не чужая.
И меня прорвало. Я сначала опустила голову, а потом из меня хлынуло — не слова, а слёзы. Глухие, выматывающие, которые я сдерживала три недели.
Рома молчал. А когда я немного успокоилась, протянул пачку бумажных платков.
— Вытирайся, — сказал. — И рассказывай.
И я рассказала. Про сказочное начало и про то, как Влада подменили. Про ипотеку, про мою зарплату. Про три года в одних сапогах. Про карточку с шестьюдесятью тысячами. Про машину на тёще. Про любовницу.
Рома слушал. Лицо темнело. Руки на руле побелели.
— Паскуда, — выдохнул, когда я закончила. — Паскуда он, Кать. Ты это терпела три года?
— А что мне было делать? — всхлипнула я. — Уходить некуда, денег нет.
— Дура ты, — сказал Рома без злости. — Такая же дура, как и тогда была. — Помолчал. — Контакты его давай. И где работает.
— Зачем?
— Разберёмся.
Я назвала. Рома записал в телефон.
— Не бойся. Он у меня попляшет.
Через две недели мне пришло смс. Сумма была приличной. Почти половина того, что должно было накопиться за три года. Позже я узнала: Влад взял кредит.
А ещё через три недели нас развели. По обоюдному согласию, как написано в бумажке.
Вот так и не вышло у меня сказки.
Я часто думала: что, если бы я осталась с Ромой? Может, у нас было бы всё иначе? А может, именно мой уход подстегнул его? Может, я была тем самым пинком, который заставил его подняться и начать своё дело.
Не знаю. И уже не узнаю.
Какое-то время я завидовала его жене. Лене. Смотрела их фотографии. И думала: это могло быть моим.
А потом прошло. Зависть — плохое чувство. Я взяла ипотеку — сама. Однушку в спальном районе. Маленькую, но свою. Сумку новую купила — наконец-то. И сапоги — сразу две пары.
Мне ещё нет тридцати. Двадцать девять. Это много или мало? Но жизнь, наверное, впереди.
Зато теперь я знаю: сказок не бывает. Бывают люди, которые хотят тебя использовать. И люди, которые любят просто так — без белых коней, без сияния, без громких слов.
Рома любил. А я не разглядела.
Но теперь я хотя бы научилась смотреть.