Две тысячи седьмой год запомнился надолго. Не потому, что случилось что-то хорошее. Та ночь до сих пор снится иногда. Когда за окном начинается ливень и ветер хлещет ветками по стеклу, память снова возвращает туда.
Я тогда работал в такси на своей старенькой шестёрке. Дни стояли пустые — заказов мало, денег едва на дневной план наскребаешь да на бензин. А тут ещё погода будто сговорилась против всех. Ливень был настолько сильный, что ехать на машине стало опасно. Видимость — нулевая. Дождь лил весь день, не переставая ни на час, ни на минуту. По проспектам текли настоящие реки, вода бурлила в ливнёвках, выплёскивалась на тротуары, заливала подворотни.
Редко кому надо было ехать в такую погоду, но за день мне всё же удалось кое-что заработать. Мы с моим товарищем ещё несколько дней назад договаривались пива попить. Я понимал, что если не выйду в ночь, то придётся тратить последние, а потом опять зарабатывать. В общем, предвкушение заработка пересилило усталость. К тому же такси в городе почти не было — погода распугала всех, кто мог бы составить конкуренцию.
Моего друга зовут Никита. Мы с ним часто работали вместе — я брал его в ночные смены, потому что одному ездить было боязно. Отморозков в нашем городе хватало, наркоманы шастали по улицам, и мало ли что могло случиться в тёмное время суток. А с Никитой как-то спокойнее — и поговорить есть с кем, и глаз лишний не помешает.
Мы сидели в машине на парковке у круглосуточного магазина. Пили кофе из термоса, который я захватил из дома, травили анекдоты и уже собирались ехать домой, когда вдруг с противоположной стороны проспекта увидели человека. Видно было очень плохо — дождь всё ещё лил, и фары встречных машин выхватывали из темноты лишь отдельные клочья пространства. Но заметно было, что человек явно нетрезвый и идёт босиком. Направлялся он прямо к нам.
— Никит, гляди, — сказал я, кивнув в сторону приближающейся фигуры. — Ещё один клиент. Только денег у него, наверное, нет.
— Может, попросит подвести, — пожал плечами Никита. — Обычно такие без денег.
Человек подошёл к машине, и я немного опешил. Это женщина. Хорошо выпившая, с распущенными чёрными волосами, мокрыми и тяжёлыми, как водоросли. Лет шестидесяти, не меньше. Вся в чёрном — длинное платье, кофта, даже платок, который сполз на плечи. Она шла босиком по холодным грязным лужам, по разбитому асфальту, по острым камешкам, и, казалось, не замечала ни холода, ни боли. Её глаза — тёмные, глубоко посаженные — смотрели прямо на меня сквозь залитое дождём стекло.
Я опустил стекло, и в салон ворвался влажный, тяжёлый воздух, запах мокрой земли и чего-то ещё — сладковатого, приторного, как от старых венков на могилах.
— Довези до Сосновки, — сказала она. Голос был низкий, хрипловатый, но твёрдый. — Я заплачу восемьсот рублей.
Я ошалел от такой суммы. До деревни было вдвое дешевле, даже с учётом дождя и разбитой дороги.
— Восемьсот? — переспросил я, подумав, что ослышался. — Да туда и за четыреста можно доехать.
— Погода плохая, — ответила женщина, и в её голосе не было сомнения. — А ты устал.
Никита толкнул меня локтем. Я посмотрел на него, потом на неё. В шутку сказал:
— Ладно, поехали.
Женщина молча села на заднее сиденье, и я почувствовал, как машина чуть просела под её тяжестью. Закрылась дверь, и в салоне сразу стало темнее, будто она принесла с собой часть той ночи, что осталась снаружи.
Мы ехали минут тридцать — сорок. Дорогу я знал только примерно — никогда раньше не бывал в тех краях, только слышал от других водителей. А там грязь такая, что и дорогой это назвать нельзя. Всё размыло, колёса то и дело проваливались в лужи, которые скрывали под собой ямы и корни деревьев. Дождь лил ещё сильнее, когда мы выехали за город. Кусты, деревья, обрывы мелькали перед капотом, я вёл машину, едва успевая уворачиваться от столкновений с этим безобразием природы. Дорога извивалась, как змея, с множеством ответвлений и перекрёстков, и каждый раз я не был уверен, что сворачиваю туда, куда надо.
— Не заблудились бы, — пробормотал Никита, вглядываясь в темноту.
— Должны доехать, — ответил я, хотя сам уже сомневался.
Женщина молчала всю дорогу. Ни слова, ни звука. Только иногда, когда машину сильно трясло, слышался какой-то шорох — будто чёрное платье трётся о сиденье, будто ветер шевелит сухую листву.
Доехали мы с горем пополам до этой деревеньки. Я остановился у крайнего дома, где горел одинокий фонарь, тусклый, с обгоревшим плафоном. Женщина достала из кармана деньги — три купюры, мятые, влажные — и протянула мне.
— Возвращайтесь по той же дороге, — сказала она и, не дожидаясь ответа, открыла дверь.
— А где тут развернуться? — спросил я, но она уже вышла.
Мы с Никитой смотрели, как она шлёпает босыми ногами по грязи, удаляется от машины и вскоре исчезает за поворотом, между старыми покосившимися домами.
— Ну и бабка, — сказал Никита, когда дверь захлопнулась. — Из огня да в полымя. Посмотри, какой ливень, а она без обуви.
Я убрал деньги в бардачок, завёл машину.
— Может, у неё горе какое, — ответил я. — Не наше дело.
Дождь немного поутих, и Никита попросился за руль. Я иногда позволял ему прокатиться в деревнях или на дальних поездках — парень он был надёжный, водил аккуратно, и мне не приходилось волноваться. Так и в этот раз мы пересели, и Никита занял место водителя. Я откинул спинку пассажирского кресла, закурил сигарету и стал думать, где лучше купить пиво. Из колонок играла громкая музыка — какой-то старый рок, который прибавлял адреналина и создавал иллюзию, что мы просто едем кататься, а не возвращаемся с загадочного заказа посреди ночного леса.
Минут через десять Никита вдруг остановил машину.
— Лёх, — сказал он, и в его голосе я услышал растерянность. — Дорога закончилась.
Я приподнялся и посмотрел вперёд. Перед фарами была только трава — высокая, мокрая, блестящая в свете фар. Ни асфальта, ни грунтовки, ни даже тропинки. Ничего понять нельзя. Ливень опять усилился, окна запотели, и видимость стала почти нулевой. Я приоткрыл дверь, чтобы хоть сориентироваться, понять, где бы развернуться.
И тут молния сверкнула. Яркая, долгая, осветившая всё вокруг так, что стало видно каждую ветку, каждую травинку. Честно говоря, я немного пригнулся — такой яркий свет ударил в глаза. За дверцей я увидел могильные кресты, памятники и оградки. Я был в шоке. Как вообще нас сюда занесло?
— Ты куда заехал? — спросил я, поворачиваясь к Никите.
— Я ехал по дороге! — оправдывался он. — По той же, что и ты!
— Это не дорога, это кладбище, — сказал я, чувствуя, как холодок пробегает по спине.
Никита обиженно замолчал. Я немного поругался на него, но потом пришлось извиниться — дорогу действительно было почти не видно, и надо было самому садиться за руль. Но что теперь сделаешь.
Мы пересели. Я попытался дать назад, но почувствовал, как машину стягивает с колеи в какую-то ямку, и она упирается задним крылом в чугунную оградку. Не хватало ещё машину поцарапать. Я задним ходом, с раскачки, пытался выровнять её минут двадцать, может, чуть меньше, и всё без успеха. Вода под колёсами хлюпала, грязь летела из-под колёс, но машина не слушалась.
Как вдруг Никита тихо говорит:
— Лёха, включи дальний свет, пожалуйста.
Мне его было плохо слышно — моя дверь была приоткрыта, я выглядывал назад, пытаясь выехать, да ещё шум дождя заглушал голоса. Я уже весь мокрый, а рядом с машиной проплывали декоративные цветы, оторванные порывами ветра от венков. От такого вообще не по себе становится. Прямо как неглубокая грязная речка под машиной — почти до дверей вода поднялась.
Я захлопнул дверь и включил дальний свет.
Тело моё стало ватным от того, что я увидел. Мы сидим вдвоём и смотрим: метрах в двадцати к нам приближаются два объекта в виде людей. Полностью чёрные, безликие, и движутся они над травой, не касаясь её совсем. Дождь как раз немного стих, и я в деталях смог разглядеть их. Хоть я и взрослый парень, но страх испытал такой, что думал — помрём мы здесь прямо сейчас. То ли слёзы накатывались на глаза — причём у обоих сразу, то ли от дождя мокрая вода попадала в глаза и щипала, как в детстве после обиды.
— Ты это видишь? — прошептал Никита.
— Вижу, — ответил я, и голос мой прозвучал чужим, незнакомым.
Я собрался с силами, что были, и, включив задний ход, сильно нажал на педаль газа, нисколько не задумываясь о последствиях. Мы мчались задним ходом достаточно быстро — я при вспышках молнии пытался хоть что-нибудь увидеть в зеркале, цепляя взглядом какие-то очертания разбитой дороги. Машина скрежетала, царапалась, но я не обращал внимания. Я не успел заметить, как они оказались уже у капота. Фары с включённым дальним светом не пробивали сквозь них — они как бы поглощали яркий свет, он светил внутри них, не вырываясь наружу. Через пару секунд колёса машины зацепились за накатанную дорогу, и нас резко развернуло задом к этим существам.
Они отстали довольно быстро. А мы помчали в сторону города, не боясь огромных луж и того, что машина может просто заглохнуть от попадания воды в электрику. Я смотрел в зеркало, а Никита повернулся к заднему окну. При вспышках молнии мы видели, как те двое стояли, зависшими в воздухе в метре над землёй между берёзами, всё дальше отдаляясь от нас. Мы скрылись за поворотом. Сердце билось так, что готово было выпрыгнуть в любую секунду.
Мы вернулись в город, купили много пива и сидели до утра, обсуждая произошедшее. Даже моя супруга просила меня больше в такси не работать — что я в итоге и сделал. Но та ночь была просто несравнима ни с каким самым страшным и психологически тяжёлым фильмом. До сих пор, вспоминая её, ноги становятся ватными, как тогда, и мурашки бегут по спине. Особенно когда осознаёшь, что они — те двое в чёрном — нас тоже видели.