— Толя, чего ты молчишь?! Скажи своей матери! У нас дети, мы не можем отдать ей целую комнату! — кричала жена, выдернув мужа на балкон из-за стола.
Толя стоял у перил и смотрел вниз, на двор, где соседский мужик выгуливал таксу. Таксу звали Батон — Толя знал это, потому что мужик всегда орал «Батон! Батон, сюда!» с интонацией человека, который давно смирился с тем, что его никто не слушает.
Толя сейчас его хорошо понимал.
— Я слышу тебя, Оль, — сказал он, не оборачиваясь.
— Ты слышишь, но ты ничего не делаешь! Она три часа сидит за столом и рассказывает про эту свою Людмилу Ивановну, у которой тоже инсульт, но у той хоть дочь рядом, а не сноха бессердечная. Ты понимаешь, что она имеет в виду?
— Мама никогда не говорила, что ты бессердечная.
— Она говорит это каждый раз, когда не говорит этого напрямую! — Ольга сжала руки на локтях, обхватив себя, хотя было не холодно. Май, тепло, сирень внизу уже отцветала. — Толя. Посмотри на меня.
Он обернулся. Ольга стояла в дверях балкона, в своём домашнем — растянутая футболка с надписью «Сочи 2018», которую он привёз ей тогда и о которой она говорила, что давно надо выбросить, но не выбрасывала. Лицо усталое. Не злое — усталое.
— У нас три комнаты, — сказала она тихо, уже без крика. — В одной мы с тобой. В другой Мишка и Катька. Третья — это кабинет, где ты работаешь, и где я глажу бельё, и где стоит швейная машина. Если туда въедет Нина Павловна, мы всё это куда денем?
— Я понимаю.
— Ты понимаешь. Хорошо. — Ольга кивнула, будто записала что-то в невидимый список. — Тогда скажи мне: что делать? Потому что выход должен быть. Я не изверг, я не хочу, чтобы твоя мать жила одна в своей квартире после инсульта. Но у нас нет места.
Толя помолчал.
— Есть вариант, — сказал он наконец.
— Какой?
— Сдать её квартиру. На эти деньги снять что-то ближе. Или сделать ремонт на даче, там дом большой, летом можно было бы...
— Толя. — Ольга закрыла глаза. — Это не план. Это мечта. Дача — это три часа от города, она зимой не отапливается, мы туда сами раз в год ездим. Ты серьёзно?
— Нет, — признал он. — Не серьёзно.
За стеклом, в комнате, слышался голос матери — она что-то говорила детям, и Мишка смеялся. Мать умела смешить детей, это правда. Она рассказывала им истории про своё детство, про войну, которую она сама не помнила, но помнила бабушкина рассказы — и делала из этого целое кино, с голосами, с жестами.
Ольга тоже это слышала. По её лицу что-то прошло — не мягкость, нет, но что-то похожее на усталость другого рода. Не ту, что злит, а ту, что просто давит.
— Я не могу жить с ней в одной квартире, — сказала она. — Я пыталась. Помнишь, когда она после операции на колене у нас жила три недели?
— Помню.
— Это были три недели. Не три месяца, не три года. Три недели. И я каждый вечер выходила вот сюда и стояла тут просто чтобы побыть одной. — Она показала на балкон, на то место, где он стоял. — Здесь. Вот так.
Толя не ответил, потому что нечего было ответить. Он знал это. Он видел, как она выходила.
— Значит, надо искать другой вариант, — сказал он.
— Какой?
— Не знаю ещё. — Он потёр висок. — Дай мне подумать.
— Думать надо было раньше. Она уже намекает, что хочет переехать. Она не просто так приехала в гости — она смотрит.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что она три раза обмерила взглядом кабинет. Я видела. — Ольга говорила ровно, без истерики, и это было страшнее истерики. — Она там даже встала у окна и сказала: «Ой, какой вид у вас хороший». Это не про вид, Толя.
Он снова посмотрел во двор. Батон уже скрылся в подъезде, мужик шёл следом, опустив голову в телефон.
— Пойдём в комнату, — сказал Толя. — Не будем здесь стоять.
— Сначала скажи, что ты ей скажешь.
— Оль...
— Нет, правда. Что ты ей скажешь? Потому что если ты зайдёшь туда и будешь молчать, как всегда, она решит, что всё решено в её пользу. Она так устроена.
Толя знал, что жена права. Мать была именно так устроена: тишина для неё означала согласие, улыбка означала разрешение, а слово «подумаем» означало «да, конечно».
— Скажу, что мы ищем варианты, — произнёс он.
— Это ничего не значит.
— Значит. Для начала — значит. — Он взял жену за руку, и она не убрала руку, хотя и не сжала в ответ. — Мне нужно сначала поговорить с ней нормально. Одному. Без детей, без тебя, без стола. Просто поговорить.
Ольга посмотрела на него долго.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Но я хочу знать, что именно ты скажешь.
— Скажу, что мы не можем взять её к себе. Что квартира у нас маленькая. Что мы будем помогать, приезжать, нанимём помощницу по дому если надо. Но жить вместе — нет.
— Она обидится.
— Знаю.
— Она будет звонить мне и говорить, что я против неё настроила.
— Знаю.
— И ты всё равно скажешь?
— Скажу.
Ольга выдохнула. Не облегчённо — просто выдохнула, как человек, который долго нёс что-то тяжёлое и поставил на землю, но ещё не уверен, что можно разогнуть спину.
— Ладно, — сказала она. — Пойдём.
Они зашли в комнату.
За столом Нина Павловна раскладывала Катьке карточки с буквами — та ещё только училась читать, хотя в сентябре уже школа. Мишка лежал на диване с телефоном, но один наушник вынул — значит, всё-таки слушал.
— О, вышли наконец! — Нина Павловна улыбнулась, не отрываясь от карточек. — Я тут с Катенькой занимаюсь. Катенька у вас умница, всё схватывает.
— Баб Нин, я не умница, я просто уже знаю эти буквы, — сообщила Катька с достоинством четырёхлетнего человека, у которого есть принципы.
Все засмеялись. Даже Ольга, чуть-чуть.
— Мам, — сказал Толя, — я чай поставил. Пойдём на кухню, поговорим.
Нина Павловна взглянула на него поверх карточек. Взгляд быстрый, острый — такой, каким она всегда смотрела, когда понимала, что сейчас будет разговор, которого ей не хочется.
— Катенька, подожди меня, — сказала она внучке и поднялась.
На кухне Толя поставил перед матерью чашку. Сел напротив. Ольга осталась в комнате — он сам так попросил.
— Ну? — сказала мать, обхватив чашку ладонями.
— Мам, я хочу сразу, без долгих подходов.
— Ты и так без подходов. Я вижу.
— Мы не можем взять тебя к нам жить.
Нина Павловна смотрела на него. Молчала. Потом медленно поставила чашку.
— Понятно, — сказала она.
— Квартира маленькая. Дети. Мне негде работать, если отдать кабинет. Мы не потянем.
— Я не просила тебя объяснять.
— Мам.
— Я сказала: понятно. — Голос у неё был ровный, слишком ровный. Такой бывает, когда человек уже давно приготовился к этому разговору и заранее решил, что не покажет, как больно.
— Но мы будем помогать. Я буду приезжать. Если надо — найдём кого-то приходящего, кто готовить поможет, убрать.
— Чужой человек в доме.
— Или Ленка, — сказал Толя. Лена была соседкой матери, они дружили тридцать лет. — Она же предлагала.
— Ленке самой семьдесят два.
— Мам. — Он помолчал. — Я не бросаю тебя. Ты это понимаешь?
— Я понимаю, что у тебя семья.
— Ты тоже семья.
— Другая семья. — Она подняла чашку, отпила. Чай был горячий, она поморщилась, но не отставила. — Ладно. Не надо. Я просто думала... Ну неважно.
— Что ты думала?
— Что вместе как-нибудь. — Она пожала плечом. — Катенька растёт. Я бы помогала. С детьми, по дому. Мне самой веселее было бы.
Толя смотрел на мать. Шестьдесят восемь лет, после инсульта рука ещё слушалась не до конца, левая — держала чашку, но движения были осторожные. Волосы она крашила сама, неровно, у виска была полоска седины, которую она, видимо, не заметила.
— Мам, — сказал он, — давай так. Пока ты одна справляешься?
— Справляюсь.
— Если что-то изменится — сразу говоришь мне. Не молчишь.
— Я никогда не молчу, — сказала она, и это была чистая правда.
Он встал, обошёл стол, обнял её сзади, как в детстве — она была небольшая, и он это всегда забывал, а потом снова удивлялся. Она не стала отстраняться, положила руку поверх его руки.
— Чай у тебя невкусный, — сообщила она.
— Это Ольга заварила.
— Я так и поняла.
Толя засмеялся. Мать тоже — тихо, носом.
В комнате Катька что-то говорила Мишке, тот отвечал. Обычный звук обычного вечера.
---
Нина Павловна уехала в восемь. Толя довёз её до подъезда, поднялся, проверил, закрыта ли форточка, посмотрел, есть ли хлеб — хлеба не было, он спустился в магазин, купил батон и ещё кефир, потому что в холодильнике видел пустую пачку.
Когда вернулся домой, дети уже спали. Ольга мыла посуду.
Он встал рядом, взял полотенце.
— Ну как? — спросила она, не оборачиваясь.
— Сказал.
— И?
— Она не скандалила.
Ольга помолчала. Передала ему тарелку.
— Она обиделась?
— Наверное. Но не показала.
— Это хуже.
— Знаю.
Они домыли посуду молча. Ольга вытерла руки о полотенце, которое он держал, — машинально, привычно.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— За то, что сказал. — Она посмотрела на него. — Знаю, что тебе было тяжело.
— Нормально.
— Не нормально. Но ты всё равно сказал. — Она тронула его за рукав. — Поехать к ней в эти выходные?
Толя удивился — не показал, но удивился.
— Поехать, — сказал он. — Катька с Мишкой давно не были у неё.
— Вот и съездим. Она пироги печёт?
— Если попросить.
— Попроси.
Ольга ушла в комнату. Толя постоял на кухне ещё немного, глядя в тёмное окно, за которым был двор, уже пустой, только фонарь качался от ветра и тень от него ходила по асфальту.
Он взял телефон и написал матери: «Мам, мы в субботу приедем. Испеки пирогов если хочешь».
Она ответила через минуту: «Какие?»
«С яблоками», — написал он.
«Хорошо», — ответила она.
Он поставил телефон на зарядку и пошёл спать.
---
Суббота выдалась серой, но без дождя. Ольга с утра собрала детей, Катька капризничала и не хотела надевать куртку — говорила, что ей жарко, хотя было плюс двенадцать. Мишка потерял один кроссовок и нашёл его под ванной, куда тот закатился неизвестно когда.
Ехали на метро — так быстрее. Катька тащила Толю за руку и показывала на рекламу в вагоне, требовала объяснений, кто это такой и почему у него такое лицо. Мишка слушал музыку, но когда Катька слишком громко смеялась над чем-то, улыбался, стараясь не показывать.
Нина Павловна открыла дверь ещё до того, как они позвонили — наверное, смотрела в глазок.
— Ну наконец-то, — сказала она и сразу взяла у Ольги пакет с продуктами, которые та принесла. — Чего столько набрала, у меня всё есть.
— Там творог и зелень, — сказала Ольга. — И виноград, Катька любит.
— Виноград я и сама купила. — Нина Павловна заглянула в пакет всё равно. — Ладно, давай.
Пироги стояли на столе уже готовые. Три штуки, с яблоками, как просил Толя, и ещё один маленький — с капустой, потому что Мишка капустные любит, а Нина Павловна это помнила.
Мишка это тоже заметил. Промолчал, но взял капустный первым.
За столом говорили про школу, про то, что Катька осенью идёт в первый класс и боится, хотя говорит, что не боится. Нина Павловна рассказала историю про то, как сама шла в первый класс и потеряла портфель прямо у школы — оказалось, оставила у ворот, пока рассматривала собаку.
— Какую собаку? — спросила Катька.
— Рыжую. Большую. Она лежала и не обращала на меня внимания, а я стояла и думала: вот бы такую домой.
— И ты взяла?
— Нет. Бабушка не разрешила.
— А если бы разрешила?
— Взяла бы. Конечно.
Катька подумала.
— Я тоже хочу собаку, — сообщила она.
— Это ты с папой разговаривай, — сказала Ольга.
Все посмотрели на Толю. Он поднял руки:
— Нет.
— Папа говорит нет, — перевела Катька для бабушки.
— Папы всегда говорят нет, — сказала Нина Павловна. — А потом приносят домой собаку.
— Мама! — сказал Толя.
— Что — мама? Ты же сам притащил этого, как его... рыжего. Помнишь?
— Это было в третьем классе.
— И что с того?
Мишка засмеялся. Ольга посмотрела на Толю с интересом, который раньше не показывала.
— Какую собаку? — спросила она.
— Никакую. Мама преувеличивает.
— Ничего я не преувеличиваю. Дворняга рыжая, одно ухо висело. Прожила у нас три дня, пока я его не убедила, что в квартире нельзя. — Нина Павловна подлила всем чай. — Он её в подъезде оставил, и она там жила потом месяца два. Все её кормили.
— Как её звали? — спросила Катька.
— Рыжик, — сказал Толя раньше, чем успел подумать.
Тихо стало. Потом Катька захихикала, потом Мишка, потом Ольга — и даже Нина Павловна улыбалась, глядя на сына.
— Рыжик, — повторила Катька. — Папа назвал собаку Рыжик.
— Это несложное имя, — сказал Толя с достоинством.
— Ты трое суток за него переживал, — сказала мать. — Бегал каждый день проверять, есть ли.
— Ну хватит уже.
— Не хватит, — сказала Катька. — Рассказывай дальше, баб Нин.
Нина Павловна рассказывала дальше. Толя смотрел на неё — как она сидит во главе стола в своей квартире, среди своих вещей, среди своих фотографий на стене, и рассказывает про собаку, которую он помнил, — тёплую, тяжёлую, которая сопела ему в плечо три ночи на старом диване.
Здесь у неё был вид из окна на тополь. На кухне висел календарь с котятами — такой же, как в прошлом году, только новый. На полке стояли книги, которые она читала по второму, по третьему разу.
Это было её место.
Он это понял, сидя за её столом и слушая про рыжую собаку, которой давно уже не было.
---
Ехали домой в восьмом часу. Катька уснула в метро, Толя нёс её на руках — тяжёлая, горячая, запах шампуня от волос.
Ольга шла рядом, Мишка чуть впереди.
— Хорошо съездили, — сказала Ольга.
— Да.
— Она рада была.
— Да.
Ольга помолчала.
— Толя, — сказала она, — я подумала. Может, она к нам не жить, а просто... почаще. В выходные. Не обязательно, только когда она хочет.
— Она будет хотеть каждые выходные.
— Ну и что? — Ольга пожала плечом. — Катька обожает её истории. Мишка тоже, просто делает вид, что нет.
Толя посмотрел на жену.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. — Она не смотрела на него, смотрела вперёд. — Я не хочу с ней жить под одной крышей. Это правда. Но я не хочу, чтобы дети не знали бабушку.
— Это разные вещи.
— Вот именно.
Мишка остановился у перехода, подождал их.
— Ба Нин сказала, в следующий раз покажет мне старые фотографии, — сообщил он. — Там дед молодой.
— Дед красивый был, — сказал Толя.
— Ба Нин так и сказала. — Мишка помолчал. — Пап, а ты на него похож?
— Не очень. На маму больше.
— На кого похож — тот и будет красивым, — сказала Ольга, и Мишка, который был в том возрасте, когда на комплименты реагируют притворным равнодушием, всё равно слегка порозовел и отвернулся.
Загорелся зелёный. Пошли.
Катька сопела Толе в плечо, тёплая и тяжёлая, и он думал, что вот так и идёт время — несёшь то, что любишь, и это тяжело, и это правильно, и по-другому не бывает.
Мать напишет завтра. Спросит, как доехали. Потом позвонит в среду — просто так, не по делу. Будет рассказывать про Людмилу Ивановну и про то, что в магазине подняли цены на гречку.
Он будет слушать.
И в следующие выходные они приедут снова.
Это не то, что она хотела. Но это то, что есть. И в этом тоже можно жить — всем, каждому на своём месте, с открытой форточкой и с телефоном под рукой.
Зелёный сменился красным уже за их спинами.
Они шли домой.
---
В среду мать позвонила в половине восьмого вечера — Толя как раз переобувался в коридоре, вернувшись с работы. Он поднял трубку, зажав телефон плечом, пока снимал ботинок.
— Толь, ты занят?
— Нет, мам, привет. Только пришёл.
— Поешь сначала, потом позвони.
— Мам, я слушаю, говори.
Она помолчала — тот особый вид молчания, когда человек уже знает, что скажет, но ещё выбирает слова.
— Я тут думала, — начала она. — Про разговор наш.
Толя поставил ботинок к стенке и прошёл на кухню. Там Ольга что-то помешивала в кастрюле — обернулась, показала глазами: кто? Он показал: мама. Она кивнула и отвернулась обратно к плите.
— Думала и поняла, что я вас напугала, — продолжила мать. — Не специально. Но напугала.
— Никто не напуган, мам.
— Толя, не надо. Я не вчера родилась. Оля вся напряглась, ты молчал весь вечер — я же видела. Я не слепая.
Толь сел на табуретку.
— Ну и что ты хочешь сказать?
— Хочу сказать, что я не собираюсь к вам переезжать, — произнесла она спокойно. — Я у себя. Мне здесь хорошо. Квартиру я знаю, соседей знаю, в магазин сама хожу. Пока хожу.
— Мам...
— Дай договорить. — Голос у неё стал чуть тише. — Просто я тогда разговорилась с Леной, она рассказала, как у Зиновьевых всё получилось — мать к ним переехала, живут хорошо, внуки рядом. Я и подумала: вот оно. А потом приехала к вам и поняла, что у Зиновьевых четырёхкомнатная, а у вас три. И я тогда уже понимала, что нет. Но всё равно смотрела — не потому что хотела, а потому что... — Она замолчала.
— Потому что что?
— Потому что страшно, — сказала она просто. — После этого всего — страшно. Встаёшь утром и думаешь: рука слушается? Слушается. А завтра? Не знаешь.
Толя молчал. В кастрюле что-то побулькивало. Ольга выключила конфорку, тихонько вышла из кухни.
— Мам, — сказал он. — Ты мне скажи, если страшно. Не намёками, не обходами. Просто скажи.
— Я и говорю.
— Сейчас говоришь. А тогда — не говорила.
— Тогда я сама себе не говорила. — Она помолчала. — Ладно. Я чего звоню-то. Ленка предложила вместе ходить в поликлинику — у неё и своих дел там полно, и мне компания. Я согласилась. Так что всё нормально.
— Хорошо.
— И пирогов я заморозила — приедешь, заберёшь. Или в следующие выходные, когда будете.
— В следующие выходные будем, мам.
— Знаю. Катька сказала, что хочет посмотреть, как я леплю. Я и покажу.
— Она ещё попросит самой попробовать.
— Пусть пробует. Дело нехитрое.
Толя улыбнулся, хотя мать этого не видела.
— Ладно, иди ешь, — сказала она. — Небось Оля уже всё готово.
— Угу.
— Ну и хорошо. Пока.
— Пока, мам.
Он положил телефон на стол. Ольга появилась в дверях — тихо, будто и не уходила.
— Как она?
— Нормально. Говорит, что не собиралась переезжать.
Ольга слегка приподняла бровь.
— Правда?
— Говорит, что поняла, что места нет. И что испугалась — вот и смотрела.
Ольга помолчала. Прошла к плите, начала раскладывать по тарелкам.
— Мне её жалко, — сказала она наконец. — Когда так думаю — мне её жалко.
— Ей жалости не надо.
— Знаю. Поэтому я не ей говорю — тебе.
Она поставила перед ним тарелку. Гречка с котлетой — простое, домашнее, то, что он с детства любил, хотя никогда не просил, а она всегда делала именно это по средам, будто помнила.
— Оль, — сказал он.
— Ешь давай, — сказала она. — Остынет.
Он ел. За стеной Катька что-то пела себе под нос — не в такт, не мелодично, просто так, потому что хотелось петь. Мишка прошёл в туалет и обратно, шаркая. Обычный вечер, обычный звук.
---
В пятницу Нина Павловна позвонила Ольге.
Ольга потом рассказала об этом мужу, уже ночью, когда оба лежали в темноте и не спали — каждый сам по себе, но оба не спали.
— Она позвонила и спросила, не обиделась ли я, — сказала Ольга. — Вот так, прямо. Не подходами, а прямо.
— И ты что?
— Сказала, что нет.
— Правда нет или вежливо?
Ольга подумала.
— Правда, — сказала она. — Почти. — Она помолчала. — Она сказала, что понимает, что бывает тяжело. Что она сама была снохой и знает, как это.
— Она никогда про это не говорила.
— Мне сказала. — Ольга помолчала ещё. — Она сказала, что её свекровь была женщиной тяжёлой. Что первые три года она плакала каждую неделю.
Толя лежал и думал, что не знал этого. Что мать никогда об этом не говорила — ни ему, никому. А теперь вот сказала — снохе, с которой только что почти поссорилась.
— Она просила тебя не говорить мне? — спросил он.
— Нет. Она сказала: передай Толе если хочешь.
— Понятно.
Темнота стояла тихая. Где-то за окном проехала машина, свет от фар прошёл по потолку и ушёл.
— Знаешь что, — сказала Ольга. — Может, в следующий раз я с ней отдельно посижу. Пока ты с детьми.
Толя молчал.
— Просто поговорим, — добавила Ольга. — Она про деда рассказывала немного — когда молодые были. Мне интересно.
— Тебе правда интересно?
— Правда.
Он ничего не сказал. Взял её за руку под одеялом — она не убрала, сжала чуть-чуть.
— Спи, — сказала она.
— Угу.
Он не спал ещё долго. Лежал и думал про мать, которая была снохой и три года плакала каждую неделю и ни разу не сказала об этом вслух — ни ему, никому — пока не пришло время сказать именно так и именно этому человеку.
Жизнь странно устроена, думал он. Люди говорят не тогда, когда им больно, а тогда, когда могут. Иногда это одно и то же, а иногда нет.
Потом он всё-таки заснул.
---
В субботу они снова поехали к матери — как и договаривались.
На этот раз Катька взяла с собой пластилин, потому что решила слепить для бабушки подарок. По дороге в метро она объясняла Мишке концепцию: это будет кот, но не простой, а волшебный, у него будет три хвоста, и один хвост будет светиться.
— Пластилин не светится, — сказал Мишка.
— Этот будет.
— Как?
— Я придумаю.
Мишка не стал спорить. Он уже знал, что с Катькой спорить бессмысленно — она всегда придумывала что-нибудь, что казалось невозможным, а потом оказывалось, что в каком-то своём смысле оно работало.
Нина Павловна открыла дверь, увидела пластилин в руках у внучки и сразу всё поняла.
— На кухню идём, — сказала она. — Там клеёнка.
Пока Катька лепила за кухонным столом и Нина Павловна подсказывала ей, как сделать хвост ровным, Мишка попросил показать фотографии. Нина Павловна принесла коробку — старую, картонную, из-под конфет, набитую снимками без порядка и без подписей.
Мишка разложил их на диване и начал спрашивать: кто это, где это, какой год.
Толя сел рядом. Ольга тоже подошла, присела на край.
— Это твой дед, — говорила Нина Павловна, указывая на снимок, — это когда мы ещё только познакомились. Он тогда работал на заводе, смена была ночная, и он пришёл ко мне прямо после смены — в робе, в масле. Мама моя его увидела и говорит: это кто ещё такой? А он говорит: жених.
Мишка изучал снимок.
— Он молодой, — сказал он.
— Двадцать три года.
— А ты?
— Двадцать один.
— И ты за него вышла?
— Ну вышла же.
— А почему?
Нина Павловна подумала.
— Потому что он смешной был, — сказала она. — Серьёзный снаружи, а смешной внутри. Это редкость.
Мишка посмотрел на фотографию ещё раз, как будто проверял это утверждение.
— Пап на него похож? — спросила Катька из кухни, не отрываясь от пластилина.
— Немножко, — сказала Нина Павловна. — Глазами.
— Пап, ты смешной внутри?
— Нет, — сказал Толя.
— Он смешной, — сказала Ольга. — Просто скрывает.
Толя посмотрел на жену. Она смотрела на фотографию в руках у Мишки — молодой Нины Павловны и молодого деда, которого никто из детей уже не помнил, но который существовал — вот, на снимке, в масле и в робе, жених.
— Покажи ещё, — сказал Мишка.
И Нина Павловна показывала — ещё, и ещё, и ещё. Свадьба, где платье было белым, но фотография чёрно-белая, так что этого не видно. Первая квартира — совсем маленькая, на снимке стол и два стула и больше почти ничего. Маленький Толя на руках у деда — круглый, серьёзный, смотрит в камеру без улыбки.
— Пап, ты и тогда не улыбался, — сказал Мишка.
— Я улыбался.
— Нет, — хором сказали мать и жена.
Все засмеялись.
Катька принесла из кухни кота — трёхвостого, кривоватого, одна нога длиннее другой, зато жёлтого, потому что жёлтый красивее.
— Где светящийся хвост? — спросил Мишка.
— Вот, — Катька показала на хвост, обвитый тонкой полоской белого пластилина. — Белое — это свет.
— Логично, — сказал Мишка.
— Это тебе, баб Нин.
Нина Павловна взяла кота бережно, как берут что-то хрупкое.
— Спасибо, Катенька. Поставлю на полку.
— На ту, где книжки?
— На ту, где книжки.
— Чтобы он книжки охранял, — объяснила Катька логику решения.
— Именно, — согласилась Нина Павловна.
Она пошла в комнату, поставила кота на полку — между словарём и томиком Чехова — и немного переставила его, чтобы стоял лицом к комнате, а не к стене.
Толя смотрел на это из дверей.
Потом обернулся. Ольга стояла рядом, чуть касаясь его плечом.
— Хорошо, что приехали, — сказала она тихо, не матери, ему.
— Да, — сказал он.
За окном тополь качался на ветру — старый, высокий, наверное, ровесник дома. Нина Павловна говорила, что когда они сюда переехали, он был тонким, с руку, а теперь не обхватишь.
Время так работает. Незаметно, пока не посмотришь.
Пироги ели в три часа, с чаем, и Катька попросила ещё, и получила ещё, и Нина Павловна смотрела на внучку с тем выражением, которое не нужно объяснять — оно у всех бабушек одинаковое, во всех языках и во все времена.
Уезжали в шестом часу.
В дверях Нина Павловна придержала Ольгу за рукав — тихо, пока Толя надевал куртку детям.
— Оля, — сказала она.
— Да.
— Я рада, что вы приехали.
— Мы тоже рады.
— Нет, я про другое. — Нина Павловна смотрела на неё прямо, без обиняков. — Я понимаю, что я бываю тяжёлая. Я знаю про себя это.
Ольга молчала.
— Ты хорошо держишься, — сказала Нина Павловна. — Это я тебе говорю.
— Нина Павловна...
— Всё, всё. Езжайте. — Она махнула рукой. — Катька, поцелуй бабушку.
Катька поцеловала. Мишка тоже, хотя сделал вид, что просто наклонился проверить шнурок.
Они пошли вниз по лестнице — лифт в этом доме всегда был занят, и они привыкли ходить пешком с третьего.
На улице Ольга взяла Толю за руку — не машинально, а как будто решив.
— Она сказала мне кое-что, — сказала Ольга.
— Слышал немного.
— Что слышал?
— Что ты хорошо держишься.
Ольга помолчала.
— Это много, от неё, — сказала она.
— Да.
— Я знаю.
Мишка обернулся:
— Вы чего идёте медленно?
— Идём, идём, — сказал Толя.
Катька уже добежала до угла и ждала там, переминаясь с ноги на ногу. Волосы у неё выбились из хвоста и торчали во все стороны, куртка расстёгнута на одну пуговицу, потому что она всегда так — наполовину.
Толя посмотрел на неё. Потом на Мишку. Потом на Ольгу рядом.
Подумал: вот оно. Вот что есть.
Не идеально — но настоящее. Не просто, но своё.
Мать стояла у окна — он не видел, но знал. Смотрела, пока они не завернут за угол.
Он помахал, не оборачиваясь.
Просто так. На всякий случай.
И пошёл дальше.