Вера разливала чай в саду, когда Толик вдруг положил свою ладонь поверх её руки и сказал, что помнит, какое у неё было платье в день, когда они расписались. Голубое, в мелкую ромашку, с поясом сзади.
Чайник дрогнул. Кипяток плеснул мимо чашки, прямо на клеёнку, и под жёлтой розой расплылось мокрое пятно.
— Толь, ты чего, — сказала Вера и засмеялась, чтобы скрыть, что внутри у неё что-то нехорошо переворачивается. — Тридцать пять лет помнишь?
— Тридцать пять, Верунь. Я многое помню.
Он смотрел не на неё, а куда-то за её плечо — на старую яблоню, которую они сажали втроём, с её отцом, ещё в начале девяностых. Отца давно нет. Яблоня кривая, низкая, но каждый май цветёт так, будто её только что посадили.
— Ты что-то задумал, — сказала Вера. — Я тебя знаю.
— Задумал. Поговорить.
***
Май стоял такой, какой бывает в Подмосковье раз в десять лет. Тёплый без удушья, с долгим вечерним светом. Соседи по ту сторону забора жгли прошлогоднюю траву, и тянуло сладким дымом. Внук Мишка с утра уехал в город — у него была сессия, второй курс, и Вера сама проводила его до электрички, сунув в рюкзак банку творога и двести рублей «на маршрутку».
Толик ходил за ней по даче весь день. Поправил калитку, которую обещал поправить ещё прошлым летом. Принёс из колодца воду. Когда она нагнулась за тяпкой — подал.
Это было ненормально.
Тридцать пять лет он не подавал ей тяпку. Тридцать пять лет он сидел с газетой и говорил, что радикулит. Радикулит у него был выборочный — на дрова не распространялся, а на грядки распространялся.
И вот — тяпка.
— Толь, ты болеешь, что ли?
— Здоров как бык.
— А чего ласковый такой?
— А разве плохо?
Она промолчала. Плохо ей не было — было тревожно, и она не понимала, откуда тревога.
***
К вечеру они сели на веранде. Он сам принёс варенье из погреба — то, прошлогоднее, из чёрной смородины, которое она берегла на гостей. Открыл банку, поставил на стол.
— Помнишь, мы с тобой когда-то договаривались, — начал он, постукивая ложкой по краю блюдца. — Что у нас по-честному всё. Что бы ни случилось, в лоб. Без вранья, без двойного дна. Помнишь?
— Помню.
— Это правило же твоё было. Ты сама требовала.
— Толь, ты к чему ведёшь?
— А к тому, Верунь, что я хочу с тобой по правилу твоему поговорить. Без вранья. Я тебя уважаю слишком, чтобы за спиной что-то крутить.
У Веры по позвоночнику пошло холодом — снизу вверх, как сквозняком из подпола. Она поняла, что сейчас он скажет что-то такое, после чего смородиновое варенье в банке навсегда станет не вареньем, а свидетелем.
— Говори.
Он отложил ложку. Положил обе руки на стол. И посмотрел на неё прямо — в первый раз за весь этот странный день.
— У меня есть другая женщина. Восемь лет.
Вера не пошевелилась. Слышала, как у соседей за забором кто-то засмеялся — громко, по-молодому. Где-то стучал дятел.
Восемь лет.
— И ребёнок, — добавил Толик. — Девочка. Семь.
***
Она сидела и считала.
Семь лет девочке. Восемь лет отношениям. Получается, когда родилась эта девочка, их собственному внуку Мишке было тринадцать, а Толик ездил на «вахту в Тверь». Она тогда ещё гладила ему рубашки в дорогу и совала в карман куртки шерстяные носки, потому что у него ноги мёрзнут.
— Восемь лет, — повторила Вера. Не вопросом — просто чтобы слово вышло наружу.
— Восемь.
— Тверь.
— Не Тверь, Верунь. Химки. Я снимал комнату в Химках.
Она кивнула. Спокойно, как человек, который сверяет график электричек.
— Я тебя не бросаю, — заторопился Толик. — Ты слышишь? Не бросаю. Всё останется как было. Я тебе муж, ты мне жена. Я просто хочу, чтобы ты знала. По-честному.
— А раньше нечестно было.
— Раньше я тебя жалел.
Вера тихо засмеялась. Толик нахмурился — он, видимо, репетировал эту сцену, и в репетициях смех не был предусмотрен.
— Ты чего смеёшься?
— Толь, ты сам себя слышишь? Ты восемь лет меня жалел, а сегодня перестал. С чего вдруг?
— С того, что Кристине нужна определённость.
— Кому?
— Кристине. Её Кристиной зовут.
— А девочку как?
Он помедлил.
— Софья.
— Софья, — повторила Вера. — Хорошее имя.
***
Он, видя, что она не плачет, не кричит, не бросается с кулаками, расценил это как разрешение продолжать. Достал из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо листок. Расправил на клеёнке, прямо на мокром пятне от чая.
Вера посмотрела. Там были цифры. Его рукой, синей пастой.
— Я подумал, как нам всем будет правильно, — сказал Толик. — Слушай. Дача — твоя, она от отца тебе досталась, тут вопросов нет. Квартиру на Юбилейной — пополам, по справедливости. Машину я забираю, она мне нужна, я на работу езжу. А вот гараж в кооперативе и сбережения — там у нас на книжке, ты помнишь, сколько — это пополам делим, но в моей половине я часть Софьюшке откладываю, на учёбу. Ей через одиннадцать лет в институт.
Вера смотрела на листок. Цифры были аккуратные. С двоеточиями. Со стрелочками. «Квартира — 50/50». «Гараж — 50/50». «Накопления — 50/50, из моих — Софье 600». Внизу, помельче: «Кристине помогать, 25 от пенсии».
Это писали не сегодня. Это писали на чужой кухне, за чаем. Может, даже Кристина рядом сидела и подсказывала: «Толь, а гараж не забудь».
— Когда ты это писал, — спросила Вера.
— В среду.
— Со среды носишь?
— Носил, всё момент искал.
— Нашёл.
— Нашёл.
Она аккуратно сложила листок обратно. Не вернула ему — оставила у себя, под чашкой.
— Толь, — сказала она. — А ты ничего не забыл?
— Что?
— Квартира на Юбилейной — там не пополам.
— Как не пополам? Мы её в браке…
— В браке. Только первый взнос — это деньги от продажи маминой комнаты. Моей мамы. Это мой вклад, добрачный. Доля у меня там больше твоей, и доказуемо.
— Верунь, ты что — на меня всю жизнь компромат собирала?
— Не на тебя. На жизнь, Толь. Я на жизнь компромат собирала. На всякий случай.
— Какой ещё «всякий случай»?
— Вот такой. Который сегодня.
***
Он начал быстро говорить. Что они одна семья, что Софья ему не чужая, что Кристина без него пропадёт, что у Кристины съёмная квартира и работа в детском саду на полторы ставки, что он — мужик, и мужик не бросает.
Вера слушала и думала: вот это всё — это сейчас он говорит ей. Жене. О том, что не бросает другую женщину.
— Толь, — перебила она. — Стоп. Давай по твоему правилу.
— По какому?
— По честному. Ты же сам сейчас сказал — без вранья, без двойного дна. Ты же ради этого восемь лет ждал, чтобы наконец по-честному.
— Ну.
— Ну вот тогда по-честному: ты уходишь.
Он замер с открытым ртом.
— Куда?
— В Химки. К Кристине, к Софье. Они тебя ждут. У них определённость должна быть, ты сам сказал.
— Верунь, я же не про то…
— Ты ровно про то. Ты пришёл сказать, что у тебя есть вторая семья. Хорошо. У второй семьи есть ты. У первой семьи теперь нет тебя. Это и есть честно.
— А квартира?
— А квартира — по закону. Не по твоему листочку с двоеточиями, а по закону. Я завтра еду к Зине. И с Мишкой посоветуюсь.
— Мишка тут при чём?
— При том, что он мне внук, и он уже взрослый. Двадцать лет.
Толик медленно сел обратно на стул, хотя секунду назад стоял. Сел и обхватил голову руками — так делают в кино, и так, оказывается, делают на самом деле, когда у человека выбивают из-под ног то, на чём он стоял.
— Вера, ну ты что. Я тебе тридцать пять лет…
— Двадцать семь. Последние восемь — это уже другой человек жил со мной. Я с ним не знакома.
***
Он сидел на веранде до темноты. Она ушла в дом, закрыла за собой дверь и не закрыла на ключ — просто прислонилась спиной и постояла так, чтобы дыхание выровнялось.
Потом позвонила Мишке.
— Миш, ты можешь завтра приехать?
— Бабуль, у меня зачёт.
— После зачёта. Это важно.
— Что-то с дедом?
— С дедом, да. И со мной.
Он помолчал на той стороне трубки.
— Бабуль, я знаю.
Вера почувствовала, как у неё разом отяжелели ноги — будто стояла она не на полу, а по щиколотку в воде.
— Что ты знаешь.
— Про Кристину знаю. И про Софью. Я её видел один раз. Случайно. Шёл в торговый центр, в зимнюю сессию, ну ту, год назад. Через стекло кафе их увидел — деда, женщину и девочку. Дед девочке мороженое покупал. Пломбир в стаканчике, с вишенкой сверху.
— Миш. Ты почему мне не сказал.
— Бабуль. — Он замолчал на секунду, и она поняла, что внук сейчас тоже стоит, прислонившись к чему-то спиной, как она. — Я хотел. Я три раза трубку брал. А потом думал: вдруг это знакомая чья-то с ребёнком. Вдруг я разрушу, а там ничего нет. Я струсил. Прости.
Вера долго молчала.
— Завтра приезжай.
— Приеду.
***
Зина приехала на дачу сама — в субботу, на своей старой «Калине», с папкой и термосом. Семьдесят два года, очки на цепочке, голос как у завуча. Подруга со школы, юрист на пенсии, тридцать лет в гражданских делах.
— Верусь, — сказала она, разложив бумаги на той же клеёнке. — Слушай сюда. Я тебе сразу скажу: не надейся, что вся квартира твоя. Так не бывает. Купили в браке — значит совместная. Но!
— Что — но?
— Но если докажем, что первый взнос ты внесла из добрачных денег — от продажи маминой комнаты, — у тебя получится бо́льшая доля. Не вся, а соразмерная вкладу. Будем считать. Договор купли-продажи маминой комнаты у тебя цел?
— Цел.
— Молодец, что хранила. Чеки, выписки — всё, что подтвердит, что деньги от продажи пошли в первый взнос, — поднимаем. Это работа, не за один день. Но шанс хороший.
— А машина?
— Машина куплена в браке — совместная. Если он её себе оставляет, либо компенсация половины стоимости, либо ты отказываешься в обмен на что-то другое. Гараж — то же самое.
— А сбережения, которые он, может быть, уже на сторону переводил?
— Вот это интересно. Если докажем, что переводил без твоего согласия и на третьих лиц — можно требовать компенсацию из его доли. Сложно, но реально. Выписки запрашиваем через суд.
— Зин. А дача.
— Дача — на тебя одну, по наследству от отца. В раздел не идёт ни при каком раскладе. Это твоё, Верусь. Что бы ни было, эту крышу у тебя никто не отнимет.
— Я тут не сплю спокойно.
— Заснёшь. Не сразу, но заснёшь.
Вера налила Зине чай. Себе тоже налила. Чай в этот раз получился горячий — выпили, пока не остыл.
***
Толик уехал в воскресенье. Собрал две сумки — летнюю одежду, бритву, зарядку от телефона, банку прошлогоднего варенья (взял со стола, не спрашивая, и Вера не стала отнимать). Постоял у калитки.
— Вер. Ну прости.
— Бог простит.
— Это что — всё?
— Это то, чего ты хотел. По-честному.
Он хотел сказать ещё что-то — она видела по лицу, что у него заготовлено три или четыре фразы про «годы», «вместе», «не чужие». Но не сказал. Развернулся и пошёл к машине.
Машина у него была старая «Шкода». Кредит за неё они когда-то выплачивали с её зарплаты — у него тогда как раз «работа не шла». Вера смотрела, как «Шкода» разворачивается на узкой дачной улице, как царапает бампером отросший куст у Семёновны, и думала, что вот это — её последняя картинка их совместной жизни. Куст, царапина, отъезжающая корма.
***
Через неделю позвонила сама Кристина.
Вера не сразу поняла, кто это. Голос был молодой, нервный, с придыханием.
— Вера Павловна? Это Кристина. Я… я мама Сонечки. Я хотела с вами поговорить.
— Слушаю.
— Вера Павловна, он мне сказал, что вы… что вы согласились. Что вы всё поняли и не против. А оказалось — вы выгнали его.
— Он сам так сформулировал?
— Он сказал, что вы оказались не той, за кого он вас держал.
Вера села на табуретку у телефона. Засмеялась — тихо, в трубку, чтоб Кристина услышала.
— Кристиночка. А он вам про гараж говорил?
— Какой гараж?
— Про сбережения говорил? Про шестьсот тысяч Соне на учёбу?
— Какие шестьсот тысяч? Он у меня вторую неделю на лекарства занимает. Сказал — на даче у бывшей пока перекантуется, потом вернётся.
Тишина.
— Кристина. Он не у бывшей. Он у жены. У действующей. Мы расписаны.
Долгая пауза.
— Вера Павловна. Он мне говорил, что у вас своя квартира и пенсия большая. Что вам ничего не нужно. Что вы давно живёте отдельно, просто бумажки не оформили.
— Я живу с ним вместе тридцать пять лет. До прошлой субботы.
Снова тишина.
— А почему вы мне это говорите.
— Потому что вы спросили.
Кристина положила трубку первая. Вера ещё подержала свою у уха, послушала короткие гудки. Потом аккуратно опустила.
***
Мишка приехал в среду. Привёз пакет — творог, кефир, батон, шоколадку. Сел на ту же веранду, где две недели назад дед разворачивал свой листочек.
— Бабуль. Я с дедом поговорил.
— Зачем.
— Сам захотел. Я ему сказал, что больше с ним не общаюсь. Пока он не разберётся с тем, что натворил.
Вера посмотрела на внука. Он сидел, ссутулившись, в той же позе, в какой сидел его дед в свой последний вечер на этой даче. Гены — странная штука. Поза та же, человек другой.
— Миш. Ты не должен ради меня с ним ссориться.
— Я не ради тебя. Я ради себя. Он мне год в глаза врал. Я ту девочку до сих пор помню — она с мороженым стояла, мать ей салфетку к подбородку прижимала. Дед потом меня встретил у эскалатора и сказал — забудь, что видел, это коллеги. Я не забыл. Просто молчал.
Вера погладила его по руке. Рука у внука была большая, тёплая, в заусенцах — он грыз ногти, когда волновался, всегда грыз, ещё с детского сада.
— Не грызи.
— Угу.
Они посидели молча. Соседи опять что-то жгли — теперь уже не траву, а старые доски от сарая. Дым тянул в другую сторону, к лесу.
— Бабуль. А ты как.
— Никак. Привыкаю.
— К чему.
— К тому, что я одна теперь. Я с восемнадцати лет одна не была. Сначала с родителями, потом сразу с ним. Я не умею.
— Научишься.
— Научусь, куда мне деваться.
***
В пятницу пришло письмо от Толика. По почте, бумажное, заказное. Вера расписалась у почтальонши, отнесла на веранду, положила на клеёнку — на то же место, где две недели назад лежал его листочек с цифрами.
Не открывала до вечера.
Когда стемнело, включила лампу над столом, надела очки и распечатала.
Там было три листа. Первый — какие-то рассуждения про «годы», «вместе», «не чужие» — те самые фразы, которые он не сказал у калитки. Второй — про то, что Кристина «оказалась не той», что они «всё переосмыслили», что Соню он, конечно, не оставит, но «отношения с её матерью под вопросом». Третий — короче всех.
«Вер, я хочу вернуться. Я ошибся. Прости. Толя».
Она перечитала три раза.
Потом сложила листы по сгибу, вложила обратно в конверт, надписала на конверте сверху, своей рукой, одно слово: «Подумаю».
И положила конверт в верхний ящик комода, рядом с паспортом и договором купли-продажи маминой комнаты.
Закрыла ящик на ключ.
Ключ убрала в карман халата.