Вечерний порядок
В половине девятого у них в квартире всегда становилось тихо не потому, что все отдыхали, а потому что силы кончались.
Катя укладывала Дину, год и три месяца, на продавленный диван в детской, который они называли «временным» уже второй год. На кухне остывала гречка. У раковины стояла кастрюля с присохшей пенкой от каши. В прихожей сохли маленькие розовые ботинки, поставленные на газету.
Игорь приходил около восьми. Высокий, немного сутулый, с темнеющими кругами под глазами и привычкой вешать куртку не на крючок, а на спинку стула. Работал он ремонтником в сервисной фирме, чинил чужие системы отопления и умел разговаривать с недовольными клиентами так, что те в конце сами извинялись.
Дома он тоже не был грубым. Не пил. Зарплату отдавал. С Диной мог посидеть, если попросить. Только каждый вечер, едва разувшись, он доставал телефон.
— Мам, привет. Да, дошёл. Нет, нормально. А у тебя как на базе?
Катя сначала не обращала внимания. Ну мама и мама.
Дарья Николаевна была женщина крепкая, с аккуратной стрижкой на тёмно-каштановых волосах и золотыми серьгами, которые не снимала даже на даче. Тридцать лет товароведом на оптовой базе: крупы, консервы, сахар мешками. Она знала цены, поставщиков, начальников смен, чужие слабости и свои права. Говорила уверенно, словно всё в жизни можно принять по накладной, пересчитать и закрыть печатью.
— Да ты не бери этот творог у них, — слышала Катя из кухни голос свекрови в телефоне. — Я тебе нормальный найду. И курицу завтра передам. У вас там Катя хоть ест?
Игорь стоял у окна, смотрел во двор на тёмные качели и кивал.
— Ест, мам. Нормально всё.
Катя в это время держала Дину на руках. Малышка тёрла кулачками глаза, выгибалась, хныкала и тянулась к папе.
— Игорь, возьми её на пять минут, я хоть суп разогрею.
Он прикрывал микрофон ладонью.
— Сейчас, Кать. Я договорю.
Слово «сейчас» стало у них отдельным предметом в доме. Как табуретка или чайник. Всегда было где-то рядом и всегда мешало.
Формально всё правильно
Катя в декрете изменилась незаметно для себя. Раньше она работала администратором в стоматологии: аккуратная, быстрая, с ровной стрелкой на веках и блокнотом, где всё по цветам. Теперь ходила в растянутой футболке, волосы собирала резинкой от детского набора, а маникюр вспоминала как отпуск на море.
Она не считала себя несчастной. Просто дни стали похожи: пюре, стирка, прогулка, поликлиника, детский плач в магазине, когда очередь смотрит тебе в спину.
Игорь после звонка матери всегда спрашивал:
— Ну как вы тут?
Катя однажды ответила:
— Мы тут, Игорь, как обычно. Только ты сначала узнаёшь, как там сахар на базе, а потом как твоя дочь.
Он нахмурился, но не зло, скорее растерянно.
— Кать, ну что ты начинаешь? Мама одна. Ей поговорить надо.
— А я не одна?
Он сел за стол, подвинул тарелку ближе.
— Ты же понимаешь, я с ней пять минут.
Катя посмотрела на телефон, где ещё светилось время разговора: двадцать две минуты.
— Пять?
Игорь смутился.
— Ну ладно, не пять. Но это же не преступление.
Она не знала, как объяснить. И правда, не преступление. Он не скрывал переписки, не задерживался в барах, не пах чужими духами. Он просто каждый вечер первым делом звонил матери. Первым делом. До поцелуя, до вопроса про Дину, до её усталых глаз.
И от этого было хуже. На обиду будто не имелось законного основания.
Дарья Николаевна
В воскресенье Дарья Николаевна приехала с пакетами. Вошла без звонка, открыв дверь своим ключом, который Игорь дал ей ещё до рождения Дины.
— Я вам картошки привезла. И порошок по дешёвке взяла, не благодарите.
Она прошла на кухню, оглядела стол, детский стульчик, кружки у раковины.
— Катюш, ты бы тряпочку сменила. От неё запах уже.
Катя стояла у плиты и чувствовала, как внутри поднимается глухой, тяжёлый жар.
— Спасибо, я сама разберусь.
Дарья Николаевна не услышала или сделала вид.
— Игорёк, я тебе рубашки две взяла. Твои уже заношены. Ты у нас всё на себе тащишь.
Игорь улыбнулся неловко.
— Мам, ну зачем?
— Затем. Кто о тебе подумает, если не я?
Катя медленно повернулась.
— А жена?
На кухне сразу стало тесно. Даже Дина перестала стучать ложкой по столику.
Дарья Николаевна поджала губы.
— Катя, я же не против тебя. Я помогаю.
— Вы помогаете так, будто я здесь временно. А Игорь всё ещё ваш мальчик, который забежал домой после смены.
Игорь поднял глаза.
— Кать, ну при маме-то зачем?
Катя коротко усмехнулась.
— Конечно. При маме нельзя. С мамой надо аккуратно.
Дарья Николаевна сняла перчатки, положила их на край стола.
— Я сына одна поднимала. Отец его где был? Никто не знает. Я ночами вагоны принимала, чтобы он в институт пошёл. И теперь мне, значит, место указали?
Катя увидела, как у Игоря дёрнулась щека. Он сразу стал тем мальчиком со старых фотографий: худой, с торчащими ушами, в вязаной шапке, которую мама купила на рынке «на вырост».
— Никто вам место не указывает, — сказала Катя тише. — Я прошу моё не занимать.
Разговор после гостей
Дарья Николаевна ушла быстро. Пакеты оставила. Дверь закрыла слишком осторожно, и от этого хлопка не было, но обида всё равно осталась в прихожей, как холодный воздух.
Игорь долго мыл руки, хотя ничего грязного не трогал.
— Ты её обидела.
Катя стояла у окна в детской. Дина спала, раскинув руки, с влажными кудряшками на лбу.
— А меня кто обидел, Игорь?
Он устало потёр лицо.
— Я между вами разрываюсь.
Катя обернулась. На ней была домашняя кофта с пятном от яблочного пюре. Лицо бледное, глаза сухие.
— Нет. Ты не между нами. Ты давно стоишь там. Рядом с ней. А ко мне приходишь после разговора, после советов, после её настроения. Я узнаю тебя уже остатком.
Игорь хотел возразить, но не нашёл слов. Он сел на край дивана, где под пледом лежал пластиковый зайчик Дины.
— Она же мать.
— А я жена.
— Это разное.
— Вот именно. Только у тебя жена почему-то в очереди.
Он молчал. Катя впервые не плакала. И от этого ему стало страшнее, чем от крика.
— Я не хочу воевать с Дарьей Николаевной, — сказала она. — Она сильная женщина. Я понимаю, сколько она для тебя сделала. Но я не могу жить в браке, где главная близость у тебя не со мной. Где ты сначала докладываешь маме, что дошёл, поел, устал, а потом спрашиваешь меня, как прошёл мой день.
Игорь смотрел на спящую Дину.
— Я просто привык.
— А я устала быть привычкой второго порядка.
Первый звонок
На следующий вечер Игорь пришёл в восемь десять. Куртку повесил на крючок. Сам удивился этому и зачем-то поправил рукав.
Телефон завибрировал почти сразу. На экране высветилось: «Мама».
Катя стояла у плиты и не смотрела на него. Дина ползала у шкафчика, вытаскивала крышки.
Игорь взял телефон. Палец завис над кнопкой. Потом он положил его экраном вниз.
— Кать.
Она не обернулась сразу.
— Что?
— Как ты?
Вопрос получился корявый, будто он произнёс иностранное слово.
Катя медленно повернулась. В лице у неё не было победы. Только настороженность.
— Сегодня?
— Сегодня. И вообще.
Телефон снова завибрировал. Игорь вздрогнул, но не взял.
— Дина плохо спала, — сказала Катя. — Я злилась на неё, потом на себя за то, что злюсь. На прогулке встретила Лену из соседнего подъезда, она спросила, когда я на работу. Я пришла домой и полчаса сидела в ванной на закрытой крышке унитаза. Просто чтобы меня никто не трогал.
Игорь слушал. Сначала напряжённо, потом по-настоящему. Дина доползла до него и потянула крышку от кастрюли.
Он поднял дочь на руки.
— Прости.
Катя кивнула, но не бросилась обнимать. Прощение не включается кнопкой, как свет в коридоре.
Телефон замолчал. Потом пришло сообщение. Игорь посмотрел.
«Ты где? Я волнуюсь».
Он долго держал аппарат в руке. Потом написал: «Мам, я дома. Позвоню позже. Сейчас ужинаю с Катей и Диной».
Катя видела, как ему трудно. Не потому что он боялся скандала. А потому что впервые не побежал закрывать мамину тревогу собой.
Они сели ужинать. Гречка опять остыла. Дина размазывала её по столику, Игорь ловил ложку, Катя резала хлеб.
За стеной у соседей работал телевизор, кто-то смеялся в подъезде, батарея щёлкала остывающим металлом. Всё было как обычно. И не как обычно.
Игорь тихо сказал:
— Я не знаю, как правильно.
Катя посмотрела на него внимательно.
— Я тоже не знаю.
Он кивнул.
— Но, наверное, надо учиться.
Телефон лежал между ними на подоконнике. Чёрный, молчаливый, уже не главный.
И всё же вопрос остался. Не о том, любит ли он мать. И не о том, любит ли жену. А о том, сможет ли взрослый мужчина однажды выйти из маминой кухни, не хлопая дверью, не предавая, не убегая, а просто перейти в свой дом и наконец остаться там.