Курьер уже стоял в дверях, держал коробку. Лена в халате, с зубной щёткой во рту, смотрела на накладную: её фамилия, её адрес, оплачено картой В.А. Колесниковой.
— Распишитесь, женщина.
— Я ничего не заказывала.
— Вижу же — оплачено. Принимаете или возврат?
Тёма вышел из комнаты, тапочки задом наперёд, в руках машинка без колеса.
— Мам, кто это?
— Иди чисти зубы.
Лена расписалась — не потому что решила, а потому что Тёма стоял в коридоре и слышал каждое слово. Закрыла дверь, поставила коробку на тумбочку. На картонке — улыбающаяся семья и надпись: «Видеоняня. Будьте рядом, даже когда далеко».
Валентина Андреевна жила в соседнем подъезде. До «далеко» было метров сорок по двору.
Лена позвонила. Свекровь взяла сразу, как будто сидела с телефоном в руках.
— Леночка, привезли уже? Я думала, к обеду.
— Валентина Андреевна, что это?
— Это камера, Лена. Я хочу видеть, как растёт мой внук. Имею право, между прочим.
— Мы вас в гости зовём каждое воскресенье.
— Я хочу не в гости. Я хочу — когда захочу.
В трубке зашуршало, кто-то на заднем плане говорил женским голосом, тихо, по-деловому.
— Ты повесь её на кухне, над столиком. Там и Тёмочку видно, и вообще обстановку. Чтоб без сюрпризов.
— Каких сюрпризов?
— Ну Лен, не маленькая.
***
Лена положила трубку и минут пять смотрела на коробку. Потом убрала её в кладовку, за пылесос.
Квартира была свекровина. Двушка в панельке, оформлена на Валентину Андреевну ещё с девяностых. Лена с Тёмой были прописаны — Костя настоял, когда сын родился, мать тогда ещё была другая, мягче. Костя ушёл год назад. Не к другой — просто ушёл, в съёмную, сказал «надо подумать». Думал недолго: через четыре месяца появилась Марина. Бухгалтер из его конторы, тридцать два года, без детей, с маникюром и планами.
Алименты Костя платил, не скрываясь. Двадцать пять процентов плюс по соглашению — логопед, кружок робототехники, летом лагерь под Анапой. Путёвка лежала у Лены в ящике стола. Тёма картавил, Костя переживал, и это было единственное, что осталось от прежнего Кости.
Марина переживала по-другому.
Лена узнала это через Иру, общую знакомую. Ира работала в той же конторе, видела Марину каждый день и относилась к ней так же, как сама Марина относилась к чужим деньгам — внимательно.
— Лен, она ему вчера сцену устроила. При всех. Что он «кормит бывшую», а у самих ипотека.
— У них ипотека?
— Студия на Парнасе. Двадцать лет. Марина оформила, Костя созаёмщик.
Лена тогда положила телефон экраном вниз и долго думала, что чувствует. Ничего особенного не чувствовала. Только посчитала: если Костя «кормит бывшую», скоро будет кормить меньше.
***
Копить Лена начала через месяц после Костиного ухода. Работала в районной поликлинике, регистратура, двадцать восемь тысяч плюс премия раз в квартал, если повезёт. Подрабатывала по ночам — обзвон должников для коллекторского агентства, голос ей поставили на курсах ещё в институте, говорила вежливо, людей не доводила, и её ценили. Ещё шила маски и детские шапочки на маркетплейс, по выходным, пока Тёма у бабушки.
К весне на счёте лежало триста восемьдесят тысяч. До первого взноса на студию в Кудрово оставалось ещё столько же, может, чуть больше. Каждая тысяча на этом счёте — ночь без сна или маска, простроченная криво, и пришлось распарывать.
Свекровь про деньги не знала. Знала, что Лена «бегает где-то по ночам», и не одобряла.
— Тёма у меня вчера спрашивает: мама на работе или с дядей? Лена, ну ты что.
— Валентина Андреевна, я в наушниках сижу, обзваниваю людей. Какой дядя?
— Ребёнок просто так не спросит.
Ребёнок спрашивал, потому что Валентина Андреевна задавала ему вопросы. Лена это знала, но молчала — Тёма любил бабушку, бабушка пекла ему оладьи с яблоком, и трогать эту конструкцию Лена не хотела. Пока.
***
Камеру свекровь принесла сама, в среду вечером. Поднялась со своим ключом — у неё был ключ, конечно, квартира её — позвонила для приличия и сразу вошла.
— Где она у тебя?
— В кладовке.
— Доставай. Я договорилась, придёт мальчик, повесит. За пятьсот рублей повесит, представляешь, раньше за такое полтинник брали.
Лена стояла в кухонном проёме. Тёма ужинал, гречка с сосиской, мультик на планшете.
— Валентина Андреевна, давайте выйдем поговорим.
Вышли на лестничную клетку. У свекрови всегда руки делали что-то отдельно от лица — теребила пуговицу, поправляла платок, как будто без этого слова не складывались.
— Лена, я тебе скажу прямо. Я устала.
— От чего?
— От того, что я Косте говорю: Костя, мать у тебя одна, а ты вторую семью завёл и в первой ещё кормишь. А он мне: мама, это мой ребёнок. А я ему: это и мой ребёнок! И я хочу его видеть! А ты, между прочим, в моей квартире живёшь и нос воротишь.
— Я не ворочу. Приходите.
— А я не хочу приходить. Я тебя видеть не хочу, понимаешь? Я хочу видеть, как растёт внук, а не кормить тебя. Тебя — мой сын кормит, а я внука не вижу. Это где справедливость?
Лена молчала. У свекрови было лицо человека, который где-то это уже репетировал. Слова чужие, ритм чужой, и в конце про справедливость — это была Марина, целиком и полностью. Лена даже интонацию узнала, хотя Марину видела один раз в подъезде.
— Валентина Андреевна, я камеру в своей квартире не повешу.
— В моей квартире.
— В нашей квартире. Мы с Тёмой здесь прописаны.
— Пропишу и выпишу, не доводи.
— Не выпишете. Тёма несовершеннолетний.
Свекровь посмотрела долгим взглядом — таким, какого Лена раньше у неё не видела. Не злым даже. Оценочным.
— Лен, ты дура или прикидываешься? Я мать. Я бабушка. Я хочу следить за своим внуком. По закону я в своём праве.
— По закону вы не в своём праве.
— Это мы ещё посмотрим.
И ушла, оставив коробку в прихожей.
***
Ночью Лена не спала. Сидела на кухне, в темноте, телефон лежал экраном вниз. Думала про триста восемьдесят тысяч.
Если повесить камеру — Тёма растёт под прицелом. Каждое слово, каждый ужин, каждая ссора. Свекровь будет смотреть, и Марина будет смотреть из-за плеча, и пересказывать Косте, и Костя начнёт «уточнять».
Если не повесить — свекровь начнёт давить. Сначала разговорами, потом ключом, приходить когда захочет. А если по-настоящему разозлится — скажет: выселяйся. Тёму выселить не сможет, а её, Лену, теоретически — да. Не сразу, не легко, но процесс начнёт, и пока процесс идёт, нервы кончатся раньше денег.
Утром Лена позвонила однокласснице. Светка работала помощником у адвоката по семейным делам, в центре, на Литейном. Светка была толстая, громкая и любила Лену со школы какой-то трудной, обязывающей любовью.
— Лен, иди сразу к Веронике Сергеевне. У неё консультация — три тысячи час, но она по делу. Если возьмётся — авансом тридцатка, дальше по ходу.
— Свет, у меня деньги отложены на квартиру.
— Лен. Либо квартира, либо нервы. Третьего не дают.
***
Вероника Сергеевна оказалась маленькой женщиной лет шестидесяти, в очках на цепочке. Слушала, не перебивая. Лена принесла всё, что смогла: справку о прописке, копию свидетельства о рождении Тёмы, переписку со свекровью в мессенджере, где про камеру было прямым текстом.
— Так. Квартира её, всё верно. Но вы там зарегистрированы по месту жительства, и с вами несовершеннолетний ребёнок. Это даёт вам право пользования. Снять с регистрации без вашего согласия — только через суд, и с ребёнком практически нереально, пока он несовершеннолетний и пока отец не предоставит ему другое жильё.
— Она грозит.
— Грозить можно. Сделать — нельзя.
— А камера?
Вероника Сергеевна сняла очки.
— Видеонаблюдение в жилом помещении, где вы постоянно проживаете, без вашего согласия — это нарушение неприкосновенности частной жизни. Статья 152.2 Гражданского кодекса, плюс при определённых обстоятельствах статья 137 Уголовного. То, что собственник — она, значения не имеет. Собственник не вправе вести наблюдение за частной жизнью лиц, законно проживающих в помещении.
— А если она просто будет приходить со своим ключом?
— А вот это интереснее. У вас отдельные комнаты?
— Двушка. Большая — наша с сыном. Маленькая — её, она там вещи держит, шкаф, диван, иногда ночует.
— То есть фактически вы пользуетесь определённой частью помещения. Хорошо. Мы можем требовать определения порядка пользования жилым помещением через суд и одновременно — запрета на вмешательство в частную жизнь. Установка камеры — отличный повод. Письменно она вам это заявляла?
— В переписке. Прислала ссылку, написала «повесишь над столом».
— Скрин есть?
— Есть.
— Аванс тридцать тысяч, дальше по результату. Госпошлина, заверение, экспертиза переписки — ещё тысяч двадцать. Готовы?
Лена смотрела на её сухие ровные руки. Пятьдесят тысяч — это месяц ночных смен. Это полтора месяца до Кудрово. Это шесть недель невроза или полжизни под камерой.
— Готова.
***
Костя позвонил в тот же вечер. Голос усталый, как будто шёл с работы и нёс что-то тяжёлое.
— Лен. Мать сказала, ты её к адвокату потащила.
— Это она меня потащила. Я просто отвечаю.
— Слушай, ну зачем. Камера — это ерунда же. Ну, повесили бы, она бы посмотрела, успокоилась.
— Костя.
— Что.
— Ты бы у себя дома камеру повесил? Чтобы я смотрела, как Марина суп варит?
Пауза. Долгая.
— Это другое.
— Это то же самое.
— Лен, у меня ипотека. У нас ипотека. Если мать со мной поссорится — я не знаю, как дальше. Она же помогает, тридцать тысяч в месяц даёт.
— Кому «нам»?
Костя молчал.
— Костя. Твоя мать даёт твоей новой жене тридцать тысяч в месяц на ипотеку. А мне говорит «не хочу тебя кормить». Ты сам-то слышишь, что говоришь?
— Лен, это не так.
— Это ровно так.
— Я тебе сейчас не хочу про это.
— А мне не хочешь — про что хочешь.
Положила первая. Села на пол в коридоре, прямо у тумбочки. Тёма спал. В кладовке за пылесосом стояла коробка с надписью «Будьте рядом, даже когда далеко».
***
Свекровь пришла через два дня. Со своим ключом. Лена ждала — попросила Светку приехать, та сидела на кухне, пила чай и листала телефон с независимым видом.
— Лена, ты чего двери закрыла на цепочку?
— Валентина Андреевна, у нас разговор.
Свекровь зашла, увидела Светку, насторожилась.
— Это кто?
— Это свидетель, — сказала Светка спокойно. — Здравствуйте.
— Какой свидетель. Лена, ты что устроила.
Лена положила на стол распечатку. Исковое заявление, два экземпляра, синяя печать.
— Валентина Андреевна. Я подала в суд. По двум пунктам. Первый — определение порядка пользования квартирой. Маленькая комната остаётся за вами, большая и кухня — за мной и Тёмой. Второй — запрет на установку любых записывающих устройств в помещениях, которыми я и ребёнок пользуемся. Плюс ходатайство о временных мерах: до решения суда вы не имеете права приходить без предварительного согласования и не имеете права входить в большую комнату.
Свекровь стояла, как будто её ударили в живот, но не сильно — так, чтобы не упасть, а сложиться.
— Ты… в моей квартире… на меня… в суд?
— Я в своей частной жизни не хочу камеры. Это законно.
— Я тебя выпишу.
— Не выпишете. Я консультировалась.
— Костя!
— Костя в курсе.
Тут Лена соврала. Костя был в курсе, что иск подан, но в каких именно формулировках — нет. Это была та маленькая ложь, которую Вероника Сергеевна назвала «процессуально допустимой».
Свекровь села. Светка пододвинула ей кружку с водой, молча.
— Лен, — сказала свекровь другим голосом, тихим. — Это же Марина.
— Я знаю.
— Это она сказала — про камеру. Сказала: ты, мама, на старости лет хочешь внуком гордиться или содержать чужую женщину. Чужую. Это она про тебя — чужая.
— Я знаю, Валентина Андреевна.
— Но я-то тебе говорила теми же словами.
— Говорили.
Свекровь смотрела на распечатку. Потом подняла голову.
— А отозвать можно?
— Можно. Если вы заберёте свои претензии и подпишете соглашение, что больше — никаких камер, никаких приходов без звонка. И что вы признаёте моё с Тёмой право пользования большой комнатой и кухней.
— А деньги? За адвоката?
— Деньги я заплатила свои.
— Свои. У тебя своих нет, у тебя Костины.
И вот тут Лена сделала то, чего не планировала. Достала из ящика тумбочки выписку со счёта. Триста восемьдесят. Положила перед свекровью.
— Это я копила. Полтора года. На первый взнос. Чтобы съехать. Из этих денег пятьдесят тысяч ушло адвокату. И уйдёт ещё, если потребуется.
Свекровь долго смотрела на цифры.
— Ты хотела съехать?
— Да.
— И мне не говорила?
— А зачем.
— Лен. Я думала, ты сидишь у меня на шее. Костя так говорил. Марина так говорила.
— Костя так говорил?
— Слово в слово.
— Валентина Андреевна. Я не сижу у вас на шее. Я живу в вашей квартире, потому что иначе с Тёмой жить негде, пока я не накоплю. Алименты идут на Тёму, до копейки. На себя я зарабатываю сама — поликлиника, обзвон, маски. Я ночами не сплю полтора года.
— А Костя сказал…
— Костя сказал то, что Марине удобно.
Светка тихо отхлебнула чай.
***
Соглашение подписали через неделю, у нотариуса. Вероника Сергеевна сказала — это лучше судебного решения, потому что добровольно и можно прописать детали, которые суд бы не стал прописывать. Свекровь согласилась на всё: звонок за час, маленькая комната — её зона, никаких устройств, ключ остаётся у неё, но входит только с согласования. Камеру забрала, сдала обратно в магазин, вернули частично — двенадцать тысяч из двадцати трёх.
С Костей у свекрови случилось то, что Лена не планировала и не хотела, но и помешать не могла. Свекровь поехала к нему на Парнас, без звонка — впервые в жизни, у неё это вообще не было в привычке. Марина открыла дверь в халате, с маской на лице. Что они там друг другу сказали, Лена не знала и узнавать не хотела.
Через два дня Костя позвонил.
— Мать перевела ипотечные деньги обратно на свой счёт. Сказала — пока ты не разберёшься со своей головой, я тебе ни копейки.
— Сочувствую.
— Лен, у нас платёж двадцать восьмого. Я не вытяну.
— Костя, это твоя ипотека.
— Лен, ну ты же понимаешь, я же тебе плачу.
— Ты платишь Тёме. По исполнительному.
Костя помолчал.
— Лен, а ты теперь её адвоката оплачиваешь? Мать же тоже к ней ходит.
— Это её дело.
Это правда было её дело. Вероника Сергеевна взяла Валентину Андреевну вторым клиентом — оформляли договор дарения на квартиру с правом пожизненного проживания дарителя, и какой-то ещё документ, в детали Лена не вникала. Свекровь приходила теперь раз в две недели, по средам, звонила за час, приносила Тёме оладьи с яблоком. С Леной говорила вежливо, на «вы» иногда сбивалась, как будто между ними появился кто-то третий, кому надо казаться приличным человеком.
***
Деньги на первый взнос Лена так и не собрала к лету. До Кудрово не хватило ста пятидесяти тысяч — ушли адвокату, пошлины, экспертиза, потом ещё доплата за нотариуса. Студия, которую она присмотрела, ушла другим людям, в июле появилась похожая, но на пятьсот тысяч дороже, и Лена поняла, что в этом году не съедет.
Тёма уехал в лагерь под Анапой, путёвка от Кости, и две недели в квартире было тихо. Лена выспалась первый раз за полтора года.
В августе позвонила Ира.
— Лен. Они расходятся.
— Кто?
— Костя с Мариной. Она его выставила. Из их же ипотечной студии.
— На каком основании?
— А она единственный собственник. Он созаёмщик, но не собственник. Так оформляли.
Лена положила телефон на стол экраном вниз. Сидела минут десять, ничего не чувствовала. Потом всё-таки почувствовала — что-то вроде усталой жалости, без злорадства, без удовлетворения. У Кости теперь ни матери, которая давала тридцать в месяц, ни жены, ни квартиры. Алименты, скорее всего, будет платить дальше — он не был мерзавцем, он был дураком, а это лечится медленнее.
***
В сентябре Тёма вернулся из лагеря, загорелый, с облезшим носом. Свекровь зашла в среду, как договорились. Принесла оладьи.
— Лена. Я тут подумала.
— Угу.
— Я Косте сказала: у меня внук один. Если хочешь, чтоб мать тебя считала сыном — веди себя как отец. А не как… ну ты понимаешь.
— Понимаю.
— И вот ещё что. Я квартиру переоформляю на Тёму. Договор дарения, с моим правом проживания до конца жизни. Вероника Сергеевна делает.
Лена поставила чайник. Слушала, как закипает.
— Валентина Андреевна, не надо.
— А я не тебя спрашиваю. Я внука обеспечиваю.
— Костя не обидится?
— Костя обидится. Но я уже большая девочка.
Лена налила в две кружки. Села напротив.
— Спасибо.
— Не за что. Это вообще не для тебя.
— Я понимаю.
Свекровь отхлебнула. Тёма в комнате что-то строил, гремел деталями.
— Лен. А ты копи дальше. На свою.
— Коплю.
— Это правильно. Мою я тебе не дам, ты сама понимаешь. Я Тёме её даю.
— Я понимаю.
— И вот ещё. Адвокатша твоя сказала — пусть приходит, если что. Я ей договор переоформляю, на ведение всех моих дел. Так что если что — ты её сразу зови.
— Я зову.
Свекровь допила, встала, надела куртку.
— Лен. Я тебе одно скажу. Я в тот вечер, когда ты бумажки эти показала, поняла одну вещь. Если бы ты не подала в суд, я бы тебя сожрала. Не сама. Марина бы помогла. Сожрала бы и не заметила. А ты подала. И я остановилась.
— Я не для этого подавала.
— А я не для этого говорю.
Дверь закрылась. Лена постояла в коридоре. Достала из ящика выписку со счёта — двести двенадцать тысяч после всех расходов. Поставила чайник обратно. Открыла ноутбук, зашла в табличку, где считала смены. Вписала следующую неделю: понедельник, среда, пятница — обзвон, ночь. Суббота — маски, восемь штук, заказ из Краснодара. Сохранила файл.
Закрыла ноутбук, пошла к Тёме — забрать у него планшет на ночь.