Алиса сидела на краешке дивана и гипнотизировала взглядом рваный пакет с картошкой, который сиротливо притулился в углу крошечной съемной кухни. Сегодня было пятнадцатое число. До зарплаты Рустама оставалась еще целая вечность, а точнее, одиннадцать дней, а из съестного в доме имелась только эта самая картошка, полпачки маргарина и луковица, начавшая прорастать зелеными хилыми перьями.
Алиса мысленно пересчитывала свои рецепты на инсулин, которых оставалось ровно на четыре дня, и сопоставляла с цифрой на экране мобильного банка, где горели жалкие двести тридцать рублей, отложенные на проезд до поликлиники, и понимала, что в этой математической задачке уравнение не сходится никак, хоть тресни, хоть плачь в голос, хоть бейся головой о стену.
Рустам, ее муж, с которым они расписались всего год назад после бурного, но очень короткого конфетно-букетного периода, сидел напротив, развалясь на табуретке с облупившейся эмалью, и уткнувшись в свой новенький айфон, который он взял в кредит буквально месяц назад, хотя говорил, что денег.
Он смеялся над каким-то голосовым сообщением в вотсапе, его большой палец летал по экрану, пока Алиса пыталась унять дрожь в коленях и понять, как начать разговор, который неизбежно превратится в скандал. Она уже выучила эту механику наизусть: сначала он будет отмахиваться, потом резко взорвется, швырнет что-нибудь об пол, обзовет ее неблагодарной свиньей и, если настроение будет совсем паршивое, кинет ей в лицо очередную порцию обещаний о «второй жене».
— Рустам, — позвала она почти неслышно, и от этого собственного заискивающего тона ей самой стало тошно до спазма в горле. — Рустам, можно тебя на минуту?
Он не поднял головы, только буркнул что-то нечленораздельное, продолжая быстро набирать кому-то смайлики.
И в наступившей паузе Алиса услышала, как на плите, заливая конфорку, выкипает вода из старой алюминиевой кастрюли, в которой булькала та самая спасительная картошка — их обед, ужин и завтрак одновременно. Она встала, машинально выключила газ и снова повернулась к мужу, чувствуя, как от голода и волнения мир слегка плывет перед глазами, теряя четкие очертания.
Алиса оперлась ладонью о столешницу и вдруг сказала прямо, без предисловий:
— Я сейчас заходила в приложение банка, Рустам, и видела, что ты перевел семь тысяч на карту своему другу Искандеру. Я все понимаю, друзья — это святое, но у мне нужны лекарства, а мы уже третий день едим одну картошку. Ты обещал, что в этом месяце мы купим мне иглы для глюкометра. Ты вообще помнишь об этом?
Рустам оторвал наконец взгляд от телефона, и его красивое, словно выточенное из темного мрамора лицо исказилось гримасой такого искреннего недоумения, будто Алиса сморозила какую-то невероятную глупость. Он положил телефон экраном вниз и выпрямился, став сразу выше и шире в плечах, заполняя собой все пространство кухни так.
— Ты за моими деньгами следишь, да? — процедил он с такой брезгливой интонацией, словно поймал ее на воровстве. — Совсем уже берега попутала, женщина? Я тебя кормлю, одеваю, крышу над головой даю, а ты мне будешь указывать, кому я должен помогать? Искандер — мой брат, мы с ним с детского сада вместе. Он попал в трудную ситуацию, ему нужно было отдать микрозайм, иначе коллекторы бы ему всю дверь изуродовали. Что я, должен был ему отказать, чтобы ты тут свой сахар мерила?
— Что значит, «мой сахар»? — у Алисы перехватило дыхание от этой чудовищной формулировки. — Это же не прихоть, Рустам, это диабет. Мне колоть инсулин каждый день по расписанию, а глюкометр не игрушка, это мое здоровье. Ты понимаешь, что если я не буду мерить сахар и вовремя колоть, я просто упаду в кому прямо перед твоим носом? И что тогда ты будешь делать? Скажешь, ничего страшного, как в прошлый раз, когда у меня сахар подскочил до двадцати, а ты пошел с друзьями в кальянную?
Он резко вскочил с табуретки. Алиса заметила, как у него нервно дернулась щека, и эта мимическая деталь всегда предшествовала самому страшному — тому моменту, когда он начинал говорить ей самые подлые вещи спокойным, почти равнодушным голосом.
— Ничего страшного я тебе говорю, потому что ты себя накручиваешь, дура, — отчеканил Рустам. — У меня мать диабетик со стажем тридцать лет, и она как-то выживает без этих твоих дорогущих наворотов, пьет травки, молится, держит уразу, и ничего, живая, слава Всевышнему. А ты, как только расписались, сразу стала как принцесса — то тебе лекарство импортное подавай, то врача платного, то еду какую-то особенную. Я что, миллионер тебе? Я простой водитель, зарабатываю копейки, и вместо того, чтобы сказать спасибо, что я вообще терплю твои больные закидоны, ты мне скандал закатываешь из-за каких-то паршивых семи тысяч, которые я даже не на бабу потратил, а на друга.
Алиса часто задышала. Она помнила тот день в ЗАГСе, когда он, красивый, пахнущий дорогим парфюмом, обещал ее матери, что будет носить жену на руках и никогда не обидит.
Помнила, как его мама, улыбаясь сквозь зубы, кивала и говорила про махр — свадебный подарок для невесты в их традиции, который должен был стать ее страховкой, ее неприкосновенным капиталом.
Рустам тогда пообещал, что подарит ей золотой набор: серьги, цепочку и браслет, как только встанут на ноги. Но после свадьбы ни разу к этой теме не вернулся, а когда Алиса пару раз заикнулась про обещание, он высмеял ее при своих двоюродных братьях, обозвал меркантильной тварью и сказал, что она и так получила главный приз — его самого. Еще и золото захотела. Иди работай тогда, никто не держит.
— Ты постоянно попрекаешь меня куском хлеба, Рустам. А сам даже не спрашиваешь, выпила ли я сегодня таблетки или нет, — сказала Алиса, и голос ее зазвучал надломлено. — Тебе плевать, живая я или мертвая, лишь бы я молчала и не просила ни о чем. Искандеру ты за минуту перевел деньги, а мне вчера сказал, что у нас нет двухсот рублей на хлеб с отрубями, который мне врач прописал, потому что обычный белый батон мне нельзя, от него сахар взлетает. Мы закупали картошку мешком на оптовке. И ты считаешь это нормальной семейной жизнью? Ты тридцатичетырехлетний мужик без кола и без двора. Мы снимаем эту конуру без ремонта, у нас нет ни машины, ни сбережений, а ты при этом изображаешь из себя благотворительный фонд для всех друзей и родственников!
— Закрой свой поганый рот, — прошипел Рустам, и в его голосе заклокотала такая ненависть, что Алиса попятилась назад и больно ударилась локтем о край духовки. — Ты кто такая, чтобы меня позорить и тыкать в мой возраст и достаток? Да если бы не я, ты бы сейчас гнила в своей общаге с алкашами, потому что твои драгоценные родители тебе помочь не могут, и ты это знаешь. Я тебя подобрал, как бездомную кошку, больную и никому не нужную. А ты вместо благодарности шипишь на меня из угла. Что ты вообще принесла в этот дом кроме своих диагнозов и вечного нытья?
Это была неправда, и они оба это знали. Рустам мастерски умел переворачивать реальность так, что Алиса сама начинала сомневаться в своей адекватности. Она пришла в этот брак с высшим педагогическим образованием, с чистой кредитной историей и даже с небольшими накоплениями, которые ухнули в первые же месяцы на закрытие его долгов по кредитке, потому что «ты же теперь моя жена, мы одна семья, а семья помогает друг другу».
У нее была работа в частном детском центре, где она вела развивающие занятия, пока год назад ее здоровье не рухнуло окончательно на фоне тяжелого диабетического криза, и эндокринолог категорически запретил ей любые нагрузки, пока не стабилизируют показатели. А стабилизировать их без дорогих препаратов, как раз тех, на которые Рустам жалел денег, было невозможно. Получался замкнутый круг, капкан, из которого не было выхода.
— Я принесла в этот дом, Рустам, себя, свою любовь и свои последние деньги, которые ты спустил за два месяца, — проговорила Алиса, ощущая соленый привкус на губах, потому что слезы все-таки прорвали плотину. — Я не могу работать сейчас не потому, что я ленивая тварь, как ты всем рассказываешь, а потому что мой организм отказывается функционировать без лекарств. Ты хоть раз за полгода спросил у меня, что именно со мной происходит, сходил со мной к врачу, почитал, что такое диабет первого типа? Хоть раз?
Рустам расхохотался лающим смехом. Он подошел к ней почти вплотную, так, что она почувствовала запах его крепкого одеколона, и заговорил, глядя ей прямо в глаза с каким-то садистским наслаждением:
— Ты хочешь знать, что я думаю? Я думаю, что ты просто нашла лоха, который будет тебя содержать, пока ты будешь сидеть на диване и колоть себе что-то там для вида. Вон, у Марьям, жены моего брата, тоже диабет, и она пашет на двух работах, троих детей поднимает и мужу никогда слова поперек не скажет. А ты даже забеременеть не смогла, потому что здоровье поправляешь. Да на тебе пахать можно, сто килограмм живого веса, вон щеки какие. Я тебе сказал, Алиса, и повторю еще раз: мне нужна нормальная жена, а не инвалид. Ты либо рожаешь мне сына в ближайший год, либо я не вижу смысла в этом браке, потому что какая из тебя семья? Ты мне не семья, ты гиря на шее.
— Ты сам согласился, что сначала я пройду курс лечения, — Алиса вытерла слезы рукавом халата. — Ты сказал: «Да, конечно, лечись, родная, а потом займемся малышом». А сейчас ты что несешь? Я не инкубатор, Рустам, пойми ты это, пожалуйста. Я умру в родах с такими сахарами, как у меня сейчас, я просто не выношу ребенка. Он родится больным или уродом, у тебя нет на это денег, ты не сможешь нас содержать. Ты даже квартиру снять побольше не сможешь! О чем ты думаешь вообще, о каком сыне идет речь, когда мы картошку считаем поштучно?
— Я думаю о том, — он резко схватил ее за локоть, больно сжав, и дернул на себя, — что мне тридцать четыре года, Алиса, и у меня до сих пор нет наследника. Моя мать каждый вечер звонит мне и плачет в трубку, спрашивая, когда же ее невестка одумается и подарит ей внука. А я ничего не могу ей ответить, потому что моя жена, которую я взял из жалости, тратит мои кровные деньги на какие-то таблетки и заявляет, что она пока не готова. А когда ты будешь готова, драгоценная? Когда тебе стукнет сорок и все твои яйцеклетки высохнут? Я тебе так скажу: пока у тебя в животе пусто, меня здесь ничего не держит вообще. Нет ребенка, нет и обязательств. Я в любой момент могу собрать свои вещи и уйти, а ты останешься здесь со своими рецептами и картошкой одна. Посмотрим, как долго ты протянешь без моей поддержки, больная дура.
Алиса замерла, перестав дышать на несколько секунд. В ушах у нее стоял ровный, противный гул, как от испорченного люминесцентного светильника, а слова Рустама отдавались в мозгу набатом: «нет ребенка — нет обязательств, нет ребенка — нет обязательств».
Она вдруг ясно, как на рентгеновском снимке, увидела всю чудовищную механику этой ловушки. Он сознательно держал ее на голодном пайке, отказывал в элементарных лекарствах и одновременно требовал немедленного потомства, прекрасно понимая, что при таком уровне сахара беременность — это билет в один конец. Ему нужен был ребенок, чтобы привязать ее окончательно, сделать вещью, которая не сможет ни уйти, ни пикнуть, потому что на руках будет младенец, а за дверью ни кола ни двора. Или, что еще более цинично, ребенок был нужен ему для статуса, для матери, а если Алиса умрет в процессе — туда ей и дорога, найдет себе вторую жену, здоровую и сговорчивую, о чем он постоянно твердил.
— Ты говоришь про вторую жену каждый раз, когда я, по твоему мнению, проштрафилась, — выдавила она из себя, чувствуя, как внутри поднимается какая-то незнакомая, горькая и отрезвляющая злость. — В прошлую пятницу я пересолила суп, и ты орал на весь подъезд, что возьмешь казашку, которая знает место у плиты. Сегодня я попросила у тебя лекарства, и ты сказал, что возьмешь вторую жену, которая будет здоровая и молчаливая. Ну так бери, Рустам, бери прямо сейчас. Позвони ей, есть у тебя на примете? Я посмотрю, как быстро твоя казашка сбежит, когда поймет, что ты будешь кормить ее одной картошкой, а всю зарплату слать друзьям Искандерам в аул, где живут лучше нас, потому что у них свое хозяйство! Ты спонсируешь всех подряд, Рустам, кроме той женщины, которая является твоей женой по закону, по паспорту и перед Богом. Где мой махр, кстати? Где тот золотой набор, который ты обещал моим родителям, когда засылал сватов? Ты помнишь этот момент? Твоя мать при всех поклялась, что невестка не будет ни в чем нуждаться, а где это всё?
Рустам на мгновение опешил, потому что Алиса задела его за живое — упоминание о махре и родительских обещаниях всегда выбивало его из привычного агрессивного ритма.
Он отпустил ее локоть и сделал шаг назад, и на его скулах заходили желваки. В кухне повисла тяжелая пауза, во время которой он смотрел на нее исподлобья, как боксер перед нокаутирующим ударом.
— Ты недостойна махра, вот что я тебе скажу, — выплюнул он. — Махр дается достойной женщине, которая уважает мужа, следит за домом, радует глаз и не перечит. А ты? Ты даже не можешь похудеть, чтобы я мог на тебя смотреть без отвращения. Я тебе говорил по-хорошему, просил: убери живот, займись собой, сходи в зал. А ты что? Ты жрешь картошку с маргарином и разносит тебя вширь с каждым месяцем, как кадушку. С такой фигурой, как у тебя, только дома сидеть и детей нянчить, так ты и с этим справиться не можешь. Мне стыдно с тобой на улицу выходить, честное слово. Друзья спрашивают: «Рустам, а что это твоя русская жена так распустилась?». А мне нечего им ответить, кроме как опустить глаза. Я мужчина, у меня есть достоинство, и я хочу видеть рядом с собой красивую женщину, за которую не стыдно. А ты позоришь меня.
Алиса схватилась за горло, потому что от его слов к горлу подкатил спазм, и ей показалось, что она сейчас задохнется. Он бил по самому больному, по ее и без того израненной самооценке, зная, что диабет и гормональная терапия сделали ее склонной к полноте, зная, что она годами боролась с расстройством пищевого поведения и только-только начинала принимать себя, пока не встретила его.
И теперь этот человек, клявшийся в любви, методично, день за днем, превращал ее в ничтожество. Она вспомнила, как в феврале, когда у нее случился гипергликемический приступ, он не вызвал скорую, а просто ушел ночевать к своему двоюродному брату, бросив ее одну на полу в коридоре с пеной на губах. Она очнулась через шесть часов от холода и дикой боли в затылке, сама доползла до телефона и набрала ноль-три. Вспомнила, как в больнице она плакала не от уколов, а от того, что он не пришел ее навестить ни разу за четыре дня, и когда она вернулась, первым, что он ей сказал, было: «Ну что, належалась в своей больничке за мой счет, принцесса? Иди ужин готовь, я голодный как собака».
Она стояла сейчас посреди этой убогой кухни с ободранными обоями, и смотрела на мужчину, который растоптал ее жизнь, и с каждой секундой понимание происходящего проступало в ее сознании все четче, словно с глаз снимали пелену. Он не любил ее никогда, это была ложь с самого начала — ему просто нужна была безотказная женщина, которая будет обслуживать его быт, рожать детей и молча сносить моральные побои, а, возможно, скоро физические. Безропотная жена с проблемами со здоровьем и с полным отсутствием поддержки со стороны родни — идеальный материал. Она поняла, что если сейчас не разорвет этот круг, то через год ее действительно не станет, и на ее могилу он придет, только чтобы сфотографироваться с черной ленточкой на аватарке и подписью «Алиса была хорошей женой, Всевышний призвал ее к себе». А потом приведет в эту же квартиру новую жертву.
— Уходи, Рустам, — произнесла она неожиданно громко и твердо, хотя сама не ожидала от себя такой интонации. — Прямо сейчас собирай свои манатки и уходи. Я развожусь с тобой.
Он застыл, как громом пораженный. Затем его губы растянулись в презрительной усмешке, но в глазах мелькнула тень неуверенности. Такого поворота он не ожидал, потому что привык, что она плачет и просит прощения.
— Ты? Разводишься со мной? — переспросил он, поигрывая желваками. — Это я тебя держу тут из милости, забыла? Ты кто без меня? Больная, нищая, толстая, никому не нужная женщина за тридцать. Кому ты сдалась, дура? Твоя мать сама еле концы с концами сводит, подруги от тебя отвернулись, работы нет, денег нет, здоровья нет. Да ты с голоду сдохнешь через месяц без меня. Ты понимаешь, что я тебя выгоню прямо сейчас в чем есть, и даже этот засаленный халат с тебя сниму, потому что он куплен на мои кровные, поняла?
— Выгоняй, — выдохнула Алиса. — Я лучше сдохну на вокзале, Рустам, но свободной. Чем еще хоть день проживу тут, где ты каждый вечер будешь тыкать меня носом в то, что я жру твою картошку. Ты мне ни копейки не дал на махр, ты обманул меня до свадьбы, ты меня обесценил, затравил, уничтожил, и теперь ты хочешь, чтобы я рожала тебе рабов? Нет, дорогой, этого ты не дождешься. Вторая жена пусть она и рожает. А я с тобой развожусь, и заявление подам завтра же.
Рустам побелел от ярости, схватил со стола граненый стакан с остатками чая и швырнул его в стену над головой Алисы. Осколки стекла брызнули во все стороны, застревая в ее волосах и со звоном осыпаясь на линолеум. Она не шелохнулась, только крепче сжала зубы, глядя, как по его лицу гуляет звериная злоба, смешанная с растерянностью хищника, у которого из пасти вырвали добычу. Он привык, что она сжимается в комок, извиняется, плачет и умоляет не выгонять ее.
— Все, я собираю вещи — проговорила она, шумно выдыхая и чувствуя, как кружится голова от подскочившего сахара и нервного истощения. — И знаешь что, Рустам? Передай своей матери, что махр ты можешь засунуть себе в задницу вместе со своими обещаниями. У меня диабет, а не проказа, я выживу, вылечусь, найду работу. И еще спасибо скажу тебе за науку.
Он еще долго кричал, матерился в коридоре, стучал кулаками в запертую дверь спальни, пока она молча собирала в старый чемодан свои вещи.
Ей было страшно, ей было безумно страшно. Но она набрала сообщение маме, короткое, без деталей: «Мама, мы разводимся, я приеду к тебе завтра, пожалуйста, пришли мне на билет, я все верну». Телефон пиликнул ответом практически мгновенно.
На плите остывала нетронутая картошка, а Алиса выходила из квартиры и беззвучно повторяла как мантру: «Я не толстая, я не никчемная, я не гиря, я просто попала в беду, но это закончилось, это все закончилось».