Редакция журнала не пропагандирует табак, алкоголь, наркотики и насилие, не всегда разделяет увлечения героев и призывает читателей к здоровому образу жизни.
Кажется, я уже начинал заболевать, когда кричал в трубку: «Возьмите! Не пожалеете! На амбразуру лягу!» И ещё произносил в горячке что-то пафосное, циничное, едкое, откровенное — до лжи. А потом всё разом омрачилось, несмотря на согласие руководства МВД на мой перевод из одного отдела в другой. Плотный жёлтый тошнотворный ком я помню отчётливо, хотя находился в полубреду.
«Вши бегут с умирающего тела как крысы с тонущего корабля, — проговорил патологоанатом, когда я пришёл в морг брать отпечатки пальцев с неопознанного тела. Труп подкинули коллеги из соседнего отдела. Ночью привезли на служебной машине и выгрузили под двери морга. — Кругом вши». Врач, жёлтый, худой и пьяный, предложил мне спирт. Я выпил, но мне стало хуже. Доктор спросил меня о чём-то, кажется, о предстоящем застолье в связи с Днём уголовного розыска и переводом в новый отдел, но я ничего не ответил. Запомнил лишь слова о вшах, которые бегут с тонущего тела. Дело не в том, что я впечатлительный. Мне доводилось и раньше навещать морги, но теперь начиналась какая-то неизвестная болезнь, которая обрушилась на меня как стены прогнившего дома. Я был под обломками. Контужен. В какой-то степени я и был тем самым прогнившим домом — без крепкого фундамента, построенным из фантазий и желаний угодить женщине.
Болезнь прихватила меня вместе с первыми крупными ссорами с Натальей. Она не могла привыкнуть к ночным вызовам, встречам с доверенными людьми (часто —женщинами), к тому, что меня никогда не бывает дома. Однако же сама настаивала на государственной службе, карьере, новых звёздочках на погонах, а я, дурак, поддавался, потому что, как дитя, ожидал похвалы. Тщеславие. Чёрт бы его побрал. Внутрисемейный порочный круг. Какой-то неизвестный вирус разорвал его. Я заболел крепко, глубоко, ядовито.
Несколько ночей плелись кошмары: я полол чей-то чёрный огород. Вытаскивал жёлтые сорняки, а они не поддавались, я тянул изо всех сил, но стоило мне вытянуть один, как я тут же хватался за другой. Тошнило.
…Перед уходом из морга зачем-то оглянулся и увидел, как врач циркулярной пилой вскрывает чью-то голову, как консервную банку. Картинка эта запала в мозг.
В междугороднем автобусе я приставал к водителю с вопросами о пропавших колёсах, он косился на меня, прятал улыбку в рыжие усы и принимал, очевидно, за сумасшедшего. А я искренне считал его тем знакомым шофёром, который утром на конечной станции обнаружил свой «икарус» раздетым и писал заявление о краже в опорном пункте милиции. И я обещал ему колёса найти. Оказалось, что это было неделю назад с другим шофёром. И с другим автобусом.
Наталья первая заметила на мне вшей, не поверила, что они из морга, обвинила шлюх в нечистоплотности. Будто бы кто-то из них наградил меня мандавошками. Мне и без семейных разборок скверно было. Постригла наголо, и мы попытались вывести вшей народными средствами: мазали голову керосином, втирали дуст. Но мне всё время казалось, что патологоанатом говорил о каких-то подкожных насекомых, которые мирно сосуществуют с человеком всю его жизнь, до «кораблекрушения». Или это рассказал не врач, а какая-то бабушка, которую в посёлке называли колдуньей? Не помню. Одно могу сказать точно: я умирал от неясной болезни, и вши покидали моё тело, как крысы. Жена почему-то злилась, хотя сама толкала на перевод из сельского приграничного отдела в небольшой городок на побережье.
В ведомственной поликлинике не обрадовали. Сказали, что пошла эпидемия лептоспироза — заболевания крови, которую разносят крысы. Спросили про погреб и картошку. Не было ли там грызунов? Наверное, были. В нашем доме в подвале у немцев была мясная коптильня, соответственно, крысы плодились поколениями. А мы там действительно хранили картошку.
Выписали больничный лист и рекомендовали полечиться в городе. Врач по месту прописки был менее категоричен и отправил меня в инфекционную больницу, но в его глазах при разговоре то и дело всплывала сострадательность, как будто он понимал, что из больницы я уже не вернусь. Или так мне казалось? Во всяком случае, кто-то из докторов сказал, что несколько оперативников скончались от этой болезни. Почему именно оперативники? Или это уже было в бреду? Нет, ясно помню: один опер — из глубинки, два — из областного центра. Умерли от лептоспироза.
В инфекционной больнице меня отправили в карантинный бокс, где лежало ещё трое: худой дедушка, который всё время кашлял и просил не открывать форточку, и два студента с симптомами птичьего гриппа. Я не мог находиться в душном помещении, всё время ругался со стариком и открывал форточку. А старик жаловался на меня врачам и просил студентов закрыть щель, через которую в бокс просачивался свежий морозный воздух.
Мне ставили капельницы, но с диагнозом так и не определились. И тогда мне надоело считать себя умирающим. Я решил, что если суждено сгореть, то пусть это случится на воле, а не в больнице. Ходил я нетвёрдо, и первая попытка побега не увенчалась успехом. Я не сумел самостоятельно одолеть лестничные пролёты.
Потом в больницу приехал на машине мой отец. Привёз бутылку коньяка. Мы выпили в коридорчике, и я сунул ему своё удостоверение на случай, если тормознут гаишники. Отец привёз какие-то фрукты, но меня тошнило от всего. И я отдал продукты медсестре.
Несколько дней безвольного лежания в боксе окончательно вывели меня из себя. Улучив момент, я собрал вещи и поехал к родителям в Балтийский район.
— Это всё Наталья твоя виновата, — завелась мать, которой не нравились мои женщины. — Привёз её на всё готовенькое. А ей мало. Работал бы там, домик вам дали. Что ещё? Нет, ей понадобилось на курорте жить.
— Перестань, мама, при чём тут Наталья? Я сам этого хочу.
Она всё подкладывала мне еду, сострадательно взирая на жёлтую худобу и лысую голову. Наконец разрыдалась, увидев, что я ничего не ем.
— Последний раз твоя жена заявила отцу, что я ей дала испорченные домашние тапочки с волосом и грибком и под подушку положила иголку. Как ты можешь с ней жить? Она ненавидит нас. Она больна шизофренией.
— Давай об этом потом, — ответил я. — Голова болит.
Мать разрыдалась.
Отец налил спирту. Спирт — сильная штука. Прошёл внутрь, согрел, дал чувство облегчения. Вместо закуски я выпил ещё две рюмки спирта и попросил отца дать бутылку с собой.
— А ты куда? Тебе лежать надо.
— Прогуляюсь до нового начальника. Он снимает квартиру неподалёку. Надо переговорить.
— Может, на машине?
— Нет. Тут рядом. Прогуляюсь.
Я надел толстый шерстяной вязаный свитер, джинсы, кроссовки и перебросил спортивную сумку через плечо. Сеялся мелкий дождь, ветра не было. Не люблю ветер, слишком много его в городе. От ветра путаются мысли. Выветриваются из головы. Поэтому в Калининграде кирхи с острыми шпилями — чтобы рассекать мрачные тучи и не поддаваться ветрам. Если кирха начнёт качаться, фундаменту несдобровать.
Нехорошие мысли не выходили из головы. Болезнь сидела крепко, не хотела отпускать.
Меня покачивало то ли от спирта, то ли от слабости. И всё же я добрёл до нужного дома. Начальник криминальной милиции — молодой, мой ровесник. Высокий жилистый улыбчивый парень. В прихожей скептически оглядел меня с головы до ног:
— Выглядишь неважно. Деньги нужны?
— Нет.
— Не ври. Деньги всем нужны. — Он протянул свёрток купюр. — Собрали коллективом.
— Спасибо. Не возьму.
Он усмехнулся.
— Ты давай, на больничном не разнеживайся. Работать нужно.
Во дворике я достал бутылку и сделал пару обжигающих глотков. Потом пошёл бродить по городу. Трудно объяснить, что на меня нашло. Казалось, что сейчас свалюсь без сил и умру. Но главное — на свободе и свежем воздухе. Не думал о своей странной худобе и температуре, о слабости и болезни. Думал о том, что вшей у меня больше нет, а стало быть, иммунитет пойдёт в гору. Логика бредового мозга. Но логика. Это придало сил.
Через какое-то время на улице начало темнеть.
Я оказался на автовокзале. Зашёл передохнуть. Присел в кресло в зале ожидания. На длинных серых скамьях сидели челночники, мотающиеся за товаром в Литву и Польшу. Старые кресла занимали жители отдалённых посёлков, ждущие своих рейсов.
Вероятно, моё бредовое состояние притягивало происшествия, как магнит.
Лысый потрёпанный тип в наколках обхаживал соседа по лавке, показывая ножик и выгребая из карманов напуганного старика деньги. Ухмылялся золочёными фиксами, вёл себя нагло и бесцеремонно. Наверное, освободился не так давно. Знакомый типаж. Я мог бы позвать кого-нибудь из привокзального патруля, но мне почему-то захотелось самому разобраться. И сделать это быстро. Вот она, болезнь! Изнутри поднялась тяжёлая, дурная волна, наполнила черепную коробку, лишила рассудительности. Снял с себя сумку, подошёл к грабителю и, ни слова не говоря, изо всех сил ударил его правой рукой в челюсть. Голова подпрыгнула, и я встретил её тут же левым боковым. Лысый закатил глаза, плавно сполз на пол, я вернул старику деньги и ушёл. На глазах у молчаливых свидетелей. За кого они меня приняли, мне было наплевать. Болезнь гнала меня по своим кривым тропам.
Но мне стало немного легче после выхлопа агрессии, я неторопливым шагом пошёл домой. Гадко на душе не было. Я помог старику вернуть деньги и обезвредил преступника незаконными, но действенными средствами. Кулаками.
Подумал, что если бандит умер, то мне нужно поскорее сваливать. Дурная мысль, больная. Кроме смерти, ни о чём не думалось. Сам себе я напоминал загнанного зверя, который отчаянно цепляется за жизнь. Нелепыми, но действенными средствами.
Остановился на мосту, сделал пару глотков спирта, пошёл дальше.
В бреду провалялся у родителей трое суток. Потом очнулся и почувствовал, что начинаю выздоравливать. Наташа всё это время готовилась к переезду и была в приграничном посёлке, в котором у нас оставался ветхий домик. Нам удалось его приватизировать. Когда я подумал о жене, у меня не возникло сильного желания с ней увидеться. Болезнь что-то вынула из меня. Не знаю что. Кроме того, истории о тапках с грибком, волосом, иглой под подушкой. Моя мама не ангел, но она никогда не опустилась бы до чернухи. Это с Натальей что-то не так. И это уже очевидно. И со мной тоже, если я не сумел за пять лет разглядеть её истерические заносы. После выздоровления мне вообще не хотелось её видеть. Это честно. В городе у меня была знакомая из доверенных лиц. Елена. Работала в госпитале реанимационной медсестрой. Попалась на незаконном обороте сильнодействующих лекарств, я её выручил. Помогла раскрыть несколько преступлений, связанных с наркотиками. Уехала из приграничного посёлка в город. Прозвище у неё было Мулька. Красивая женщина и распутная. Мозги выжгла химическими марафонами, жила телом. Раскрепощённая в постели донельзя. С ней мне было легко.
Две ночи я провёл у неё. Вспоминали общих знакомых. Ленка расспрашивала о Наталье. Я ответил, что согласился передать супруге часть дома, чтобы она продала и уехала к себе в Саратов. Лена подливала вино и ластилась, как кошка. Говорила, не жалеет, что уехала из деревни, упоминала какого-то Бучу, который помогает симпатичным девочкам из области обосноваться в Калининграде. Из рассказа я понял, что Буча какой-то серьёзный торговец эфедрином и прочей порошковой дрянью, живёт как арабский шейх — в роскоши и с несколькими наложницами, которые не могут без кайфа. Буча хорошо платит ментам, чтобы те не трогали его «точку». Но девчонки ненавидят Бучу за его щедрость: она оборачивается полной привязанностью к хозяину и потерей здоровья и воли.
— Значит, вы разводитесь? — спросила меня Елена.
— Да.
— А чем та история с котятами закончилась?
— Какая история?
— Ты что, забыл? Тебя увольнять хотели.
— Ах, это? Помню. Накатило на меня. Не переношу, когда котят мучают. Ударил гада, а он сознание потерял. Зато котёнка спас. Описался. Правда, табельный пистолет на полгода заперли в оружейной комнате, но я его и так не носил. От греха подальше.
— А теперь?
— Что теперь?
— Теперь носишь?
— У, какая ты любопытная, Елена, — рассмеялся я. — Тебе зачем это?
— Да просто так.
Мулька вдруг погрустнела.
— Что с тобой?
— Нервы. Я всегда такая на отходняке. Жалко всех. Себя тоже. Ты можешь застрелить Бучу?
— Смешная. Зачем я буду убивать Бучу?
— Тебе на том свете орден за него дадут. Это такая сволочь... такая... Убей его!
— Может быть, тебе просто перестать к нему ходить?
— Просто? Ты думаешь, это просто? Три дня от силы промучаюсь. А потом слышу, как такси под окном уже сигналит. Пожаловал сам Буча. Поманит лекарством, побегу, как собачка.
Выезжал от Мульки солнечным утром пятого октября на электричке. В сумке лежал спирт, закуска, документы и боксёрская груша. В новом отделе встретили тепло, поздравили с праздником. Александр представил меня другим оперативникам на планёрке, определил круг моих задач. Сначала я познакомился с агентурными делами своих новых доверенных лиц, повесил грушу, а вечером мы отправились в больницу к начальнику отдела, который умудрился накануне праздника попасть в аварию и сломать ногу. Прямо в больнице и выпили. Поговорили о насущных делах.
— Поздравляю, — сказал начальник. — Приказ на звание пришёл. А ты мне сразу приглянулся. Ещё до того, как ознакомился с твоим личным делом. Это когда ты мне в трубку кричал, что бросишься на амбразуру. С наглецой малый, напористый.
— Поправляйтесь, — сказал я. — С праздником.
Юрий Владимирович лежал на растяжке с загипсованной ногой. Голова была перевязана. Выглядел он комично.
— Слушай, у нас сегодня некому конвоировать подследственного. Машины конвойной нет. Поможешь? До города заодно подкинут. Дежурка наша. С тобой прапорщик с автоматом поедет, у тебя — табельный. Закинете Смешного на тюрьму и домой. Сегодня ж праздник. Надо как следует отметить. Договорились?
— Хорошо. Что за Смешной?
— Погоняло такое. На кладбище работал. Губы надрезаны так, что он всегда улыбается. Всю жизнь в лагерях.
— А статьи?
— Тяжкие телесные, убийства. Он ни на что другое не способен. Старый кадр. Законник.
В отделе мы выпили, закусили и стали ждать дежурный УАЗ. Привели в кабинет Смешного в наручниках. Глаза холодные, серые, стальные. Лицо каменное, подбородок глыбой выпирает вперёд. Зубы металлические, под золото. Тип знакомый. Улыбка на лице не блуждает, она выписана чьим-то ножом, вероятно, по первым ходкам. Зверь.
— Что в этот раз? — спросил я Смешного. — Тяжкие телесные?
— Могилу копали. Выпили. Фраерок меня крысой назвал. Я его в эту могилу и отправил. На дно бросил. За слова отвечать надо.
— Это верно. За слова все мы ответим.
В начале октября шоссе мокрое. Водитель наш торопился сдать подследственного в изолятор, и на повороте машину занесло, мы чуть не опрокинулись в кювет. Прапорщик с автоматом находился на переднем сиденье. Я смотрел за подопечным, который сидел напротив меня, пристёгнутый наручниками к решётке. Когда машину повело, я не успел испугаться. На несколько секунд меня подбросило к потолку, кобура с пистолетом повисла над головой подследственного. Ещё мгновение, и он смог бы выбить пистолет ногой, но не стал, или не захотел, или не сумел из своего придавленного положения.
Потом спросил у Смешного: «Не упустил бы шанс?» В ответ хищно сверкнули зубы. Наверное, не упустил бы, подумал я.
Было бы смешно лишиться жизни из-за уголовника Смешного в День уголовного розыска сразу после исцеления от тяжёлой болезни.
В городе я купил вина и отправился к Мульке отмечать профессиональный праздник. В тот день я не сдал пистолет в оружейную комнату. Елена была чрезвычайно ласкова, много пила, плакала и снова просила меня убить Бучу.
— Можно пистолет потрогать?
— Ленка, ты маньячка, — ласково отбивался я. — Не имею права давать табельное оружие посторонним.
— Я только подержу и отдам. Ну что тебе, жалко?
— Не имею права. — Я вытащил магазин с патронами, щёлкнул затвором, передал игрушку Елене.
Она взяла, повертела перед собой, потом уставилась в одну точку и несколько раз нажала на спусковой крючок. Раздались механические лязги.
— Получай, сука! За всех девчонок получай! — произнесла она с гневом, очевидно, расстреливая ненавистного Бучу. — Был бы у меня пистолет, я бы его не раздумывая убила. Дочка у него в Киев уехала учиться. Выманить подлеца из квартиры — пара пустяков. Скажи, что хочешь пистолет продать. Надо выехать на побережье, проверить, пострелять. Там бы его и кончить. А труп в море.
Я забрал оружие у Мульки и больше на эту тему не говорил. Кажется, идея убить Бучу проела мозги сильнее ядовитого раствора.
Декабрь был мокрым и ветреным. Чтобы не болеть, я много пил. И много работал. Знакомился с друзьями агентов, пытался выяснить, в каком поле притяжения находятся мои доверенные лица. Личный сыск никто не отменял, но для этого нужно много ходить и много разговаривать. Профессиональнее было иметь своих людей по всему городу.
Тридцать первого декабря я был дежурным оперативником.
Ночевал у Елены. Пил коньяк.
Снилась какая-то чертовщина: женщины, кошки, пьяные мужики, разборки. Мулька из моего пистолета стреляет Буче в голову и просит меня помочь ей скинуть тело в море. Я стал вырывать из рук Елены пистолет, как в этот момент проснулся от резкого стука в дверь. Пошатываясь от усталости и водки, поплёлся открывать. За дверью стоял дежурный по отделу Армен. Он знал, где я ночую.
— Ты вот что, — сказал он. — Не торопись. Я подожду. Труп на твоём участке. Молодой парень. Не поймёшь, что там: убийство или самоубийство? Прокурор выехал. Следственную группу соберём по дороге.
— Зайди, — пробормотал я. — Зайди. Через порог не надо. Кто? Я не понял, кто он? Буча?
— Какой ещё Буча? — недоумевал Армен. — Там внизу наша машина. Труп какого-то молодого парня.
Только теперь я понял, какую дичь несу. Мулька спала, пистолет с кобурой был на месте.
— Ты меня извини, Армен. Сразу не понял. Вчера перебрал. Дай мне десять минут, и я буду с иголочки.
— Не торопись, — повторил он. — Мои помощники уже там. Свидетелей опрашивают. Я бы за тобой вообще не стал заезжать, но раз прокурор поехал, значит, и тебе надо быть. Может оказаться, что труп вовсе не криминальный. Тогда заедем в отдел, похмелимся. Я сам, честно сказать, с бодуна.
Труп действительно оказался некриминальным, и вскоре мы всей группой вернулись в отдел. Молодой паренёк, который покончил с собой в ванной комнате, вскрыв себе вены, страдал какой-то ужасной формой шизофрении, во время приступов действительность превращалась для него в сущий ад. Примерно так нам объяснил подъехавший вскоре после нас на квартиру покойного психиатр, дежуривший в новогоднюю ночь в больнице.
* * *
Через три года я уволился из милиции по собственному желанию. В отделе начались чистки. Сначала за янтарь посадили Юрия Владимировича: он оказался причастным к крупным хищениям с янтарного комбината. Потом под раздачу попал мой шеф. А когда оперативники из управления безопасности стали подбираться к простым операм, я написал рапорт по собственному желанию. И укатил на время в Саратов. С Натальей мы развелись. Ребёнок оказался липой. Хотела меня таким образом прикрутить к себе.
В Саратове я занимался оптовыми продажами чая. Скопил приличную сумму, вернулся в Калининград. Мог позволить себе, нигде не работая, снимать жильё, наслаждаться жизнью.
Однажды встретил Елену на пятаке у кинотеатра «Родина». Она сильно похудела, очень сильно — это бросалось в глаза, — но по-прежнему оставалась привлекательной.
Мулька шла с толстым бородатым инвалидом, который опирался на её руку. Бородач рыхлый, с сединой, одет богато, но неряшливо, под мышкой зажата трость, к которой он, очевидно, не привык. Выглядел старше спутницы лет на двадцать. Я не особенно удивился, потому что раньше она работала реанимационной медсестрой в госпитале. Возможно, решила подработать частным образом, подумал я. Однако всё оказалось не так.
Заметив меня, Лена оставила своего инвалида и подошла поздороваться, потом шепнула умоляюще:
— Выручай. Больше не могу. Приезжай за мной на машине сегодня вечером.
Как будто и не было трёх лет расставания.
— Куда приезжать?
— К Буче. Мне нужна твоя помощь. Позвони в дверь дважды, а потом три раза постучи, я открою. Запомнил? Два звонка, три стука.
— Так это и есть тот самый Буча? — спросил я, кивая в сторону толстяка. — Значит, никто ещё не убил его? Ты у него живёшь?
— Да. Я решилась давно. Случая не было, — сбивчиво объясняла она. — Ты же знаешь, что там. От Луки я ушла. Жила с ним два года. Что будет, не знаю. Хочу бросить. Мерзко там всё. Приезжай. Иначе сойду с ума. Не работаю. Нет сил.
— Вечером буду.
Даже в таком изношенном виде Ленка мне нравилась. Глаза как у загнанного в лесу оленёнка — тёмные, молящие, чистые.
Вечером заказал такси, подъехал к притону, два раза позвонил, три — постучал. Елена была готова. Вещи свои запаковала в тюки. Хозяина не было. С улыбкой показала мне пакет с порошком, который, очевидно, украла у своего «благодетеля». А из внутреннего кармана кожаного пальто извлекла морской офицерский кортик.
— Он меня хотел им зарезать. Всегда под подушкой держит. Говорит, что это для самообороны.
— Зачем тебе кортик?
— А пусть знает. Скотина. Продам на рынке коллекционерам.
— Не боишься?
— Перестань. Буча сволочь и псих. И скоро сдохнет. Ноги не ходят. Колется в пах, остальные вены сжёг. Знаешь, сколько ему лет?
— На вид — шестьдесят.
— Ха-ха. Ему только сорок недавно исполнилось. Распух. Сдохнет скоро. У него теперь одни отливы. Приливы редко случаются.
— А порошок зачем?
— Это мне на первое время. Я выхожусь. Честное слово, выхожусь. Ты только не бросай меня.
— Тут порошка долларов на двести.
— На неделю растяну и брошу. Клянусь.
Мы сели в машину на заднее кресло, и она прижалась ко мне с кошачьей нежностью. От неё пахло дорогими духами.
— Куда едем? Ко мне? — спросил я.
— Нет. Там рядом пятак, где появляется Буча. Иногда гасится. Поехали ко мне в общежитие. Комнатка небольшая, но моя. Лука помог.
— Шеф, нас на… — протянул я таксисту деньги.
— Невского, тридцать, — сказала Елена. — Бывшая общага медучилища. Знаете?
— Найдём.
* * *
Квартирка была крошечная, но для двоих вполне пригодная. Четвёртый этаж. Вид из окна портила противопожарная лестница и огромный каштан, который лез своей кроной под крышу и загораживал пространство.
Порошок закончился быстро. Не прошло и недели.
Я стал выхаживать женщину, которую жалел всё сильнее.
Утром мы покупали сухое вино и шли на озеро Тельмана. Выпивали, купались, загорали. На пляже было полно нудистов: время такое. Они не смущались, смущали других.
Ночью Лена прижималась ко мне, твердила, что ей снится один и тот же кошмар, в котором чёрный человек забирается в квартиру по пожарной лестнице. Я успокаивал её, как дитя, целовал, а потом поцелуи переходили в горячие ласки. Она была больна: слишком долгим и въедливым был её путь в мире эфедрина.
— Ты куда? — просыпалась она и смотрела тревожными глазами. — Полежи со мной. Мне страшно.
— Мне нужно прогуляться, поискать работу. А ты поспи. Я закрою дверь.
— Хорошо, — закутывалась в подушку Елена. — Уже засыпаю. Задрапируй окно. Мне снится, что за мной приходит в окно какой-то человек страшный. Чёрный человек. Это после эфедрина. Страшные сны. У меня в общежитии окно расположено рядом с противопожарной лестницей. Ко мне залезали. Давно. Я боюсь.
— У меня есть сонники. Дать?
— Нет, я так засну. Месяц не спала. Теперь засну. Давай на индийское кино сходим?
— Давай.
— Или на итальянское. Там песни хорошие про любовь. Я всегда плачу.
— Хорошо, милая, ты только вздремни чуть-чуть.
Через два месяца Елена решительно заявила, что справилась с зависимостью и будет думать о восстановлении на работе медсестрой. Я обрадовался.
К тому времени я нашёл работу грузчика и продавца мяса на рынке.
Лена как будто выздоравливала. И я уже не боялся оставлять её дома одну.
В первый рабочий день я поднялся в пять утра. Необходимо было вытащить из рыночного холодильника туши, куски мяса и красиво разложить на витрине. Доплата шла за рубщика и грузчика. В общем, в день я мог заработать до двух тысяч рублей. Лена спала, подложив под голову руку. Как ребёнок. Свернулась калачиком и о чём-то грезила. Я поцеловал её. Впервые за долгое время я оставлял её одну. Не было ни малейших предчувствий, что она сорвётся.
Первый день на рынке был тяжёлым. Ходили бедные бабушки и просили отдать им маленькие кусочки бесплатно. Им было стыдно просить для себя, поэтому они говорили, что сало нужно для кошек. Я отдавал, надеясь на приличную зарплату. Косточки с мясными прожилками подкидывал бродячим псам. И вообще слабо ориентировался в торговле. Закончил в восемь вечера. Руки без перчаток были покрыты специфическими язвами от мясных токсинов. Но я был воодушевлён. Дома меня ждала Елена, которую я уже не мог назвать Мулькой.
Хозяин мясного отдела разочаровал: высчитал все мои издержки, взвесил остатки, вышло, что я заработал всего триста рублей. Три сотни за двенадцать часов! Я вспылил и обложил Аслана крепкой бранью. Но деньги взял.
— Торговать, брат, уметь надо. А ты скидку одному, другому бесплатно. Вай. Разве это торговля?
— Да пошёл ты.
До общежития вяло брёл пешком. Мышцы приятно побаливали. Я шёл и мечтал, как обниму Елену.
Около общежития стояло такси. Меня насторожило это. Из подъезда с тюками одежды выходила Лена. Увидев меня, подбежала, стала обнимать, но по уксусному запаху и широченным чёрным зрачкам я понял, что она сорвалась. И сама поехала к Буче за эфедрином. Возможно, даже придумала для него историю о том, как я её выкрал. Чертовка. Да. На заднем кресле такси сидел толстый седой человек с тростью.
— Прости меня, — сквозь слёзы прошептала Елена. — Ты ушёл. Я проснулась и стала ходить по комнате. Мне было одиноко и страшно. Да, одиноко и страшно. На мне была золотая цепочка, помнишь? Я не выдержала. Выскочила на улицу, заложила в ломбард, поймала тачку и позвонила Буче. Сволочь я. Знаю. Прости. Не могу. Не выдерживаю.
Я понял, что со мной говорит женщина с выжженными мозгами. И ответил спокойно:
— Не переживай. Я всё понимаю. Езжай к Буче. Так, наверное, будет лучше. Где я живу, ты знаешь. Захочешь приехать, приезжай. Желательно вечером. Днём я буду на работе.
— Ключ на вахте, — сказала Елена. — Если хочешь, живи тут.
— Нет. К себе поеду.
— Прости меня, Иванов. Я, наверное, уже не смогу нормально. По дочке тоскую. Вот и несёт меня. У Бучи хреново. А без дряни ещё хуже. Тоска.
— Поезжай. Не кори себя, я всё понимаю.
— Ты правда не обижаешься?
— Правда.
Зимой Елена пропала.
А чуть позже я узнал, что её посадили за убийство Бучи. Свою нездоровую мечту она всё же исполнила. Только не с помощью пистолета — Мулька заколола Бучу в постели офицерским морским кортиком.
Редактор: Александра Яковлева
Корректор: Мария Иванова
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.