Джейкоб Морроу смотрел на экран ноутбука в затемненной комнате посольства. Семь утра по Эр-Рияду. Экран горел тусклым матовым светом – уровень яркости, который не выдаст блика даже под самым пристальным взглядом из-за двойного стекла. Он пил кофе без сахара, черный как нефть, и слушал, как за стенами дипломатического квартала просыпается город, который он научился ненавидеть и уважать в равной пропорции.
На экране пульсировал зеленый маркер. Спутниковая метка автомобиля принца Халеда бин Салмана, которую тот не носил, но которая была вшита в подкладку его любимого пиджака «Бриони». Халед ехал на встречу с Алексеем Новиковым. Джейк знал об этом уже три часа – с того момента, как его человек в службе безопасности принца отправил короткую шифровку через торговый центр, используя отпечатки пальцев вместо пароля.
– Новиков играет с огнем, – сказал он вслух. В комнате никого не было. Привычка говорить с пустотой – первый симптом паранойи. Или последний признак здравомыслия в этой профессии.
Он открыл второе окно. Там горел досье на Алексея Новикова, посла России в Эр-Рияде. Фотография 1989 года: молодой офицер Первого главного управления КГБ у стен падающего Берлина. Другая фотография, 1999-й: Новиков в Дамаске, жмет руку министру обороны Сирии. Третья, самая свежая: седой, с глубокими морщинами вокруг глаз, но с той же жесткой линией губ. Ветеран дипломатии. Ветеран лжи.
«Человек, который никогда не снимает перчаток», – написал о нем когда-то английский атташе.
Джейк набрал номер. Короткий гудок. Перехват. Второй гудок. Голос на другом конце – сухой, как песок пустыни Руб-эль-Хали.
– Морроу.
– Восход, – сказал Джейк. Кодовое слово подтверждения.
– Что у тебя?
– Халед встречается с русским. Через час. В старом городе, у медного рынка.
Пауза. В Вашингтоне сейчас полночь, но голос на том конце провода был бодрым. У них не бывает выходных. Не бывает сна. Только оперативные окна и уровни доступа.
– Кто с ним?
– Два бронированных «Лексуса». Телохранители из его личной гвардии. Старые люди отца. Преданы ему, как собаки.
– А Новиков?
– Поедет один. Это его стиль. Он хочет показать, что не боится. Или что у него нет причин бояться.
– Причины есть, – сказал Вашингтон. – Король умирает.
Джейк промолчал. Он знал. Все знали. Старый король лежал в клинике в Цюрихе. Рак поджелудочной железы, третья стадия. Официально – «плановое обследование». Неофициально – счетчик жизни щелкал, как тиканье бомбы.
Королевство стояло на пороге того, что в учебниках политологии называют «транзитом власти». В реальности это называлось «бойней в шелковых абайях».
Принц Халед бин Салман родился в тысяча девятьсот восьмидесятом. Он учился в Джорджтауне. Его научный руководитель, профессор Уолтер Мид, как-то сказал о нем: «Этот парень понимает капитал лучше, чем любой из моих студентов с Уолл-стрит». Халед любил американский футбол, виски «Макаллан» и голос Фрэнка Синатры. Он носил костюмы от Киттон, часы «Патек Филипп» и улыбался так, как улыбаются люди, которые ни разу в жизни не слышали слова «нет».
За этой улыбкой скрывалась сталь.
Халед ненавидел своего дядю Мутаиба. Ненавидел ровно, спокойно, по-деловому. Мутаиб был старше. Мутаиб командовал национальной гвардией – тридцатитысячной армией, верной только ему. Мутаиб не носил костюмов от Киттон. Он носил военную форму, пахло от него порохом и сандаловым деревом, и он смотрел на мир взглядом человека, который лично отрезал головы троим йеменским повстанцам в две тысячи пятнадцатом году.
И сейчас Халед ехал на встречу с русским, чтобы узнать, насколько далеко зашел его дядя.
Машина остановилась у входа на медный рынок. Халед вышел. Водитель остался в машине. Телохранители – двое, молчаливые, с правыми руками, опущенными в карманы пиджаков – заняли позиции в пяти метрах. Халед вошел в лавку, где пахло окисью металла и вековой пылью.
Новиков уже был там.
Он сидел на низкой тахте, покрытой выцветшим персидским ковром. Перед ним стоял поднос с мятным чаем и финиками. Русский посол не встал при появлении принца. Он только кивнул, как старший равный младшему.
– Ваше высочество, – сказал Новиков. Голос низкий, горловой, с прибалтийским акцентом, который не вытравили тридцать лет дипломатической службы.
– Господин посол, – ответил Халед. Он сел напротив. Между ними на медном подносе лежала ложка, забытая предыдущим посетителем. Обычная алюминиевая ложка. Халед смотрел на нее и думал: «В этот предмет никто не вшил жучок».
– Ваш дядя, – сказал Новиков без предисловий, – подписал вчера протокол о намерениях с «Роснефтью». Пятьдесят один процент доли в разработке месторождения «Василий» на севере страны. Сроком на тридцать лет.
Халед не изменился в лице. Он знал. Но услышать это от русского – означало, что игра перешла в финальную стадию.
– В обмен на что? – спросил он.
– В обмен на поддержку, – сказал Новиков. – Ваш дядя получит наши спутниковые данные. Наши кибервозможности. И, возможно, – посол помолчал, – наше молчание по некоторым вопросам.
– Каким?
– Например, по вопросу о том, кто финансировал протесты в Бахрейне в прошлом году.
Халед взял финик. Медленный, неспешный жест. Он надкусил. Сладко. Слишком сладко.
– А что предлагаете вы? – спросил принц.
Новиков улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз.
– Я предлагаю вам выслушать меня, ваше высочество. А потом решить, действительно ли ваш дядя – ваш главный враг.
Джейк Морроу читал расшифровку разговора через сорок минут после того, как Халед вышел из лавки. Расшифровку сделали три источника: акустическая система лавки (закладка была в старой медной лампе), спутниковая запись вибраций оконного стекла и агентурное наблюдение.
В расшифровке было слово, которое заставило Джейка откинуться на спинку кресла.
«Вашингтон», – сказал Халед в конце встречи. – «Передайте им, что я согласен. Но я хочу гарантий. Не обещаний. Гарантий».
Новиков ответил: «Гарантии – это иллюзия, ваше высочество. Есть только интересы. И совпадение интересов».
Джейк перечитал фразу три раза. Потом набрал другой номер. Не тот, который вел в Лэнгли. Тот, который вел в подвал посольства, где стояла машина «Сьерра» – система защищенной связи, о существовании которой не знали даже в американском посольстве.
– У нас проблема, – сказал он в трубку. – Халед ведет свою игру.
Голос в ответ: он принадлежал женщине, но Джейк никогда не видел ее лица – только слышал этот ровный, без интонаций тембр.
– Все ведут свою игру, Джейк. Вопрос в том, чью игру вы ведете.
– Я веду игру Соединенных Штатов, – сказал он, и в этот момент понял, что произнес это слишком быстро. Слишком автоматически. Словно мантру.
– Хорошо, – сказала женщина. – Тогда доложите, почему принц Халед спросил у русского посла о гарантиях для его денег в швейцарских банках. Какое отношение имеют швейцарские банки к нефтяным контрактам?
Джейк замер.
– Откуда вы…
– Не важно, откуда мы знаем. Важно, что вы не знали. Вы теряете контроль над агентом, Джейк. Халед не ваш актив. Халед – актив, который принадлежит самому себе.
Она отключилась.
Джейк остался сидеть в темноте. Тишина комнаты вдруг стала тяжелой, как вода. Он посмотрел на свое отражение в темном экране ноутбука. Сорок семь лет. Мешки под глазами. Седина на висках. Человек, который двадцать лет своей жизни потратил на вербовку агентов, которые оказались двойниками, тройниками, или вовсе – просто людьми, игравшими в шпионские игры, потому что им было скучно жить обычной жизнью.
«Они все предают», – сказал ему наставник, старый оперативник ЦРУ, который закончил жизнь в психиатрической клинике, потому что перестал отличать агентов от друзей. – «Вопрос не в том, предадут ли они. Вопрос в том, когда и ради какой цены».
Джейк встал. Подошел к окну. За толстым пуленепробиваемым стеклом Эр-Рияд сверкал огнями. Город, построенный на нефти и рабском труде. Город, где каждый третий мужчина носит оружие. Город, где принцев больше, чем звезд на небе, и каждый из них готов убить другого за лишний процент в нефтяной концессии.
Он достал из кармана маленький ключ. От ячейки в банке «Креди Сюисс» в Женеве. Ячейка была оформлена на подставное лицо, которое умерло пять лет назад. В ячейке лежало полтора миллиона долларов наличными и паспорт гражданина Коста-Рики на имя Майкла Родригеса.
Там же лежала фотография. Женщина с темными волосами и мальчик лет семи. Бывшая жена и сын, которых он не видел восемь лет. Он отправлял им деньги через подставные фонды, но ни разу не позвонил.
«Ты не можешь позволить себе иметь привязанности», – сказал он себе тогда. Теперь он не был уверен, что это был его голос.
Принц Мутаиб аль-Сауд стоял у окна своего кабинета во дворце Аль-Ямама. За спиной, на столе, лежала карта нефтяных месторождений восточной провинции. Красные маркеры обозначали американские объекты. Синие – российские. Зеленые – китайские.
Мутаиб был высок, даже по меркам королевской семьи. Борода, тронутая сединой. Левый глаз чуть косил – последствие давней автомобильной аварии, в которой погиб его старший брат. Мутаиб не любил вспоминать ту ночь. Он не любил вспоминать многое.
В комнату вошел адъютант. Молодой, с вытянутым лицом бедуина. Поклонился.
– Ваше высочество, господин Новиков на связи.
Мутаиб взял трубку. Никаких шифров. Никаких кодов. С послом России он говорил так, как говорят с равным.
– Алексей Иванович.
– Ваше высочество. У меня есть новости. Ваш племянник встречался сегодня с моим заместителем.
Мутаиб усмехнулся.
– С вашим заместителем? А вы сами где были, господин посол?
– Я был там, где должен был быть, – ответил Новиков спокойно. – На приеме у министра нефти. Мы обсуждали контракты, которые вы предложили. Китайская сторона готова подписать соглашение о строительстве нефтеперерабатывающего завода на тридцать пять миллиардов долларов.
– В обмен на что?
– В обмен на базу в Джидде. Неофициальную. Для военных кораблей.
Мутаиб замолчал. База в Джидде – это красная линия. Даже для него. Даже в условиях борьбы за власть.
– Это исключено, – сказал он.
– Ваше высочество, – голос Новикова стал жестче, – вы просили у нас поддержки. Вы просили кибероружие. Вы просили спутниковые данные. Вы просили, чтобы наши люди в ООН заблокировали резолюцию о правах человека в отношении вашей страны. Мы даем вам все это. Но ничто не дается бесплатно.
– База в Джидде – это объявление войны Вашингтону.
– Война уже идет, ваше высочество. Разница лишь в том, что вы пока не выбрали сторону.
Мутаиб сжал трубку так, что побелели костяшки пальцев.
– Я выбрал сторону моей страны, – сказал он. – А не Москвы или Вашингтона.
– Вашей страны, – повторил Новиков. – Ваше высочество, позвольте спросить вас как мужчина мужчину. Вы действительно верите, что после смерти короля ваша страна останется целой? Северные провинции уже смотрят на Иран. Юг – на Оман. Восток – на вас двоих с племянником. Ваша страна – это пазл, который держится только на страхе и нефти. Когда уйдет одно, рассыплется и другое.
Мутаиб молчал долго. Так долго, что Новиков, видимо, решил, что связь прервалась.
– Я слышу вас, – сказал наконец принц. – База в Джидде – нет. Но мы можем обсудить другие варианты.
– Жду вашего звонка, ваше высочество.
Связь оборвалась.
Мутаиб положил трубку. Посмотрел на карту. Красные маркеры (американцы) – их было двадцать три. Синие (русские) – девять. Зеленые (китайцы) – четырнадцать.
«Китайцы, – подумал он. – Китайцы хотя бы не лезут с нравоучениями. Они просто покупают. Покупают все. Нефть. Порт. Душу».
Он усмехнулся собственной мысли. Душа. Смешно говорить о душе, когда ты принц дома Саудов. Когда твой дед завоевал эти земли кровью и копьем. Когда твой отец сидел на троне пятьдесят лет, а ты всю жизнь ждал своей очереди.
Он подошел к зеркалу. Огромное, в позолоченной раме, венецианское стекло. В нем отражался мужчина в военной форме. Генерал национальной гвардии. Человек, которого боятся. Которого ненавидят. Который сам себя боялся каждую ночь, просыпаясь от кошмаров, в которых он шел по коридору дворца, а на стенах висели портреты его братьев – всех, кого он пережил. Всех, кто умер при странных обстоятельствах.
«Я не убивал их», – прошептал он зеркалу. – «Я не убивал».
Но зеркало не ответило. Оно только показало его отражение – мужчину с кривым глазом и дрожащей губой. Мужчину, который врал сам себе двадцать лет.
В ту же ночь в Дохе, столице Катара, в отеле «Марриотт» собралась группа людей, которых не было ни в одном официальном документе.
Бывший британский дипломат, ныне «консультант по вопросам безопасности» сэр Хамфри Уэст. Два офицера МИ-6 – мужчина и женщина, оба с виду идеальные туристы. Представитель оманской разведки – старик в белой дишдаше, который не проронил ни слова за первые два часа встречи.
Сэр Хамфри разложил на столе фотографии. Халед. Мутаиб. Новиков. Морроу.
– Джентльмены, – сказал он, – мы здесь, чтобы обсудить один простой факт. Через месяц, максимум через два, в Саудовской Аравии начнется гражданская война. Вопрос не в том, начнется ли она. Вопрос в том, сможем ли мы ее локализовать.
– Локализовать? – переспросил мужчина из МИ-6. – Сэр, вы предлагаете нам сидеть и смотреть?
– Я предлагаю нам сделать то, что британцы делают лучше всего, – ответил сэр Хамфри. – Вмешаться ровно настолько, чтобы никто не выиграл. Если победит Халед – американцы получат полный контроль над нефтью. Если победит Мутаиб – русские и китайцы. Наша задача – сделать так, чтобы никто не победил. Чтобы борьба продолжалась. Чтобы нефть текла, но не слишком дешево и не слишком дорого. Чтобы фунт оставался стабильным.
– Замечательно, – сказала женщина из МИ-6. – А как именно мы это сделаем?
Сэр Хамфри улыбнулся. Такая же улыбка, как у Новикова днем. Та же самая. Улыбка человека, который знает, что правда не имеет значения.
– Мы поддержим обе стороны, – сказал он. – Одновременно. Халеду мы дадим финансовые гарантии через лондонский Сити. Мутаибу – разведданные о передвижениях американских войск в Катаре. Каждый из них будет думать, что Британия на его стороне. На самом деле Британия будет на своей стороне.
Старик из оманской разведки наконец заговорил. Голос тихий, скрипучий, как песок.
– А если они узнают?
– Узнают, – сказал сэр Хамфри. – Обязательно узнают. Вопрос в том, когда. И успеем ли мы к тому времени убрать свои фишки со стола.
Он подвинул к центру стола фотографию. Алексей Новиков.
– Вот наша главная фишка, – сказал он. – Посол России. Человек, который держит в руках Мутаиба. Человек, которого ненавидит Халед. Человек, которого боятся в Вашингтоне, потому что он слишком много знает. Если мы сможем перевернуть его…
– Новикова нельзя перевернуть, – сказала женщина. – Мы проверяли. Трижды. Он кристально чист.
– Никто не кристально чист, – ответил сэр Хамфри. – У него есть сын. Сын, который учится в Лондоне. Сын, который не знает, чем на самом деле занимается его отец.
Тишина повисла над столом. Тишина, в которой каждый из присутствующих услышал свой собственный голос, шепчущий: «Я бы не смог. Я бы не смог использовать ребенка».
Но никто не произнес это вслух.
Утром следующего дня в Эр-Рияде произошло первое покушение.
Кортеж принца Халеда подорвали на выезде из дворца. Взрывное устройство было заложено в мусорном баке – пятнадцать килограммов тротила с поражающими элементами. Три телохранителя погибли на месте. Сам Халед отделался контузией и порезами от разбитого стекла – его бронированный «Мерседес» выдержал.
Через два часа в эфир вышло заявление «Исламского государства в Сирии и Ираке» о том, что они берут ответственность за теракт.
Никто не поверил.
Джейк Морроу стоял в оперативном центре посольства и смотрел на мониторы, на которые транслировались кадры с места взрыва. Дым. Кровь. Разорванное человеческое тело, которое еще минуту назад было живым человеком.
– Это не игил, – сказал он вслух.
– Откуда вы знаете? – спросила его помощница, молодая аналитик, которую прислали из Вашингтона две недели назад. Она была умна, но неопытна. Еще верила в официальные версии.
– Игил не использует пластид с маркировкой российского производства, – ответил Джейк, указывая на обломок взрывчатки, который оператор крупным планом показал на экране. – И игил не промахивается. Если бы это были они, Халед был бы мертв.
Он отвернулся от экрана. Вышел в коридор. Достал телефон. Набрал номер, который знал наизусть – номер резидента российской разведки в Эр-Рияде, человека, с которым он встречался раз в месяц в нейтральном месте, чтобы обмениваться дезинформацией и делать вид, что они уважают друг друга.
– Твой человек перешел черту, – сказал Джейк без приветствия.
– О чем вы, Джейкоб? – голос на том конце был спокойным, даже сонным.
– О покушении на Халеда. Взрывчатка – ваша. Метод – ваш. Вы пытались убить американского ставленника.
– Джейкоб, – голос стал жестче, – если бы мы хотели убить вашего принца, он был бы мертв. Мы не промахиваемся. В отличие от некоторых.
Связь прервалась.
Джейк стоял в коридоре. Кондиционеры гудели ровно, создавая тот особый, стерильный шум, который стоит в каждом здании американского присутствия на Ближнем Востоке. Шум, заглушающий крики. Шум, под который удобно врать.
«Если не русские, – подумал он, – то кто?»
Ответ пришел через минуту. Звонок с другого телефона. Защищенная линия. Голос – незнакомый, мужской, с британским акцентом.
– Мистер Морроу, меня зовут… впрочем, не важно. Я звоню, чтобы предупредить. Покушение на принца Халеда – это только начало. Через сорок восемь часов начнется кибератака на нефтяные терминалы в Рас-Таннуре. Если вы не остановите Новикова, ваша страна потеряет контроль над восточной провинцией.
– Кто вы? – спросил Джейк.
– Друг, – ответил голос. – Или враг. В зависимости от того, как вы ответите на следующий вопрос. Готовы ли вы работать с нами, мистер Морроу, или вы предпочтете умереть вместе с вашими иллюзиями?
Джейк молчал десять секунд. Потом сказал:
– Я слушаю.
За эти сорок восемь часов мир изменился. Не для всех. Для обычного человека в Канзасе или Твери ничего не произошло. Но в операционных комнатах, в подземных бункерах, на спутниках, которые вращались над Персидским заливом, время текло иначе.
В Рас-Таннуре – крупнейшем нефтяном терминале планеты – в два часа ночи по местному времени отключилось освещение. За ним – системы пожаротушения. Затем – системы управления клапанами. Кибератака, подготовленная российскими специалистами из так называемой «группы 74455», прошла сквозь американские системы защиты, как нож сквозь масло.
Нефть пошла в море. Три миллиона баррелей. Черная река, которая разлилась по Персидскому заливу, уничтожая экосистему, которая и так держалась на честном слове.
США обвинили Россию. Россия обвинила США. ООН созвала экстренное заседание. Ничего не решили.
Алексей Новиков сидел в своем кабинете в посольстве и пил коньяк. Не французский – армянский. Он любил армянский коньяк за его терпкий, почти горький привкус. Привкус того, что он называл «честностью».
На столе лежало письмо. От сына. Сын учился в Лондонской школе экономики, писал диссертацию о нефтяных рынках. Сын не знал, что его отец – один из тех, кто эти рынки сегодня разрушает.
«Папа, – писал сын, – у нас в университете проходят протесты против войны в Йемене. Я выступал. Меня слышали. Я сказал, что мой отец дипломат и что он делает все, чтобы остановить кровопролитие. Мне похлопали. Я горжусь тобой».
Новиков дочитал письмо. Сложил. Положил в ящик стола. Там, в ящике, лежало еще одно письмо – завещание, написанное два года назад, после инфаркта. В завещании было три строчки: «Все, что я нажил, отдать сыну. Сыну не говорить правды никогда. Похоронить в России, на родине, лицом на запад».
Он допил коньяк. Встал. Подошел к карте мира, которая висела на стене. Красная линия обозначала границы Российской империи до 1917 года. Другая линия – границы СССР. Третья – современной России.
«Мы потеряли Украину, – подумал он. – Мы потеряли Прибалтику. Мы потеряли Грузию. Мы теряем Армению. Саудовская Аравия – это последний шанс. Последний шанс вернуть влияние. Если мы упустим его, мы навсегда останемся страной бензоколонок и ракет».
Он знал, что это неправда. Или не совсем правда. Но он научил себя верить в ту ложь, которая помогала ему жить.
Телефон зазвонил. Новиков взял трубку.
– Алексей Иванович, – голос Мутаиба звучал взвинченно, почти истерично. – Что происходит в Рас-Таннуре? Это ваша работа?
– Моя работа, ваше высочество, – сказал Новиков, – делать так, чтобы ваша страна не развалилась на части. Американцы пытаются отключить вашу экономику. Мы защищаем вас.
– Защищаете? Вы превратили Персидский залив в нефтяное озеро!
– Это цена победы, ваше высочество. Никто не говорил, что она будет низкой.
Пауза. Дыхание Мутаиба было тяжелым, прерывистым.
– Мой племянник, – сказал он наконец. – Халед. Он просит о переговорах. Он готов обсуждать раздел власти.
– Не верьте ему, – сказал Новиков. – Он американец. Он предаст вас при первой возможности.
– А вы? – спросил Мутаиб. – Вы не предадите?
Новиков посмотрел на фотографию сына. Молодой человек в мантии выпускника. Улыбается. Не знает ничего.
– Я, ваше высочество, – сказал он, – предал уже всех, кого мог. Сегодня я предан вам. Этого достаточно?
Трубка молчала. Потом раздался короткий гудок – отбой.
Новиков остался один в кабинете. За окном, в тысяче километров к востоку, горело нефтяное пятно. Там, куда ударила молния – или ракета, – и подожгла черное море. Небо над заливом стало красным.
Красный залив.
«Красивое название для войны», – подумал Новиков.
На следующий день танки вышли на улицы Эр-Рияда.
Части национальной гвардии принца Мутаиба – три бронетанковых бригады – заняли позиции у королевского дворца. Силы внутренней безопасности – верные Халеду – блокировали правительственный квартал.
Джейк Морроу стоял на крыше американского посольства и смотрел в бинокль на колонны бронетехники. Дым от горящих нефтяных пятен закрывал горизонт. Воздух пах серой и смертью.
– Мы эвакуируем персонал, – сказала помощница. – Приказ из Вашингтона.
– Вы эвакуируйте, – ответил Джейк. – Я остаюсь.
– Сэр…
– Я сказал – я остаюсь. У меня здесь незаконченное дело.
Он спустился в подвал. В комнату, о которой не знал никто из персонала – даже глава миссии. Комната была размером с гардеробную. В ней стоял стальной сейф, в сейфе – ноутбук, не подключенный ни к какой сети, и пистолет «Глок» с одним патроном.
Джейк достал ноутбук. Включил. Открыл файл с грифом «Эхо» – уровень доступа, который был выше, чем у директора ЦРУ. Файл был о нем самом.
Он читал досье на себя, написанное неизвестным автором, и понимал, что каждое слово – правда.
«Джейкоб Морроу завербован в 2003 году в Кабуле. Агент российского влияния. Оперативный псевдоним – «Буран». За время работы передал противнику данные о 23 агентах ЦРУ на Ближнем Востоке, 14 из которых были ликвидированы. В настоящий момент находится в состоянии «спячки». Активировать только в случае чрезвычайной ситуации».
Он не помнил, чтобы его вербовали. Он не помнил, чтобы передавал данные. Но файл существовал. Файл, подписанный электронной подписью, которая принадлежала человеку, которого он считал своим наставником. Человеку, который умер в психиатрической клинике.
«Они все предали», – сказал тогда наставник. – «Вопрос не в том, предадут ли они. Вопрос в том, когда и ради какой цены».
Джейк закрыл ноутбук. Посмотрел на пистолет. Один патрон.
«Это для меня, – понял он вдруг. – Или для Новикова».
Он встал. Сунул пистолет за пояс. Вышел из комнаты. Прошел через подземный туннель, соединяющий посольство с дипломатическим кварталом. Туннель был построен в 1980-е, после захвата американского посольства в Тегеране. О нем знали только трое. Джейк – четвертый.
Через двадцать минут он был в старом городе. У медного рынка. В той самой лавке, где Халед встречался с Новиковым.
Новиков был там.
Он сидел на той же тахте, пил тот же чай. Увидев Джейка, не удивился. Только кивнул.
– Садитесь, Джейкоб. Я ждал вас.
– Откуда вы знали?
– Я всегда знаю, – сказал Новиков. – Потому что я – вы.
Джейк замер.
– Что вы сказали?
– Вы слышали. Я – вы. А вы – я. Мы одно и то же лицо на разных сторонах шахматной доски. Вы думали, что работаете на ЦРУ? Вы работали на нас. С самого начала. С Кабула. С 2003 года.
– Это неправда.
– Правда, – сказал Новиков спокойно. – Вы не помните, потому что мы стерли вам память. Гипноз. Лекарства. То, что вы считаете кошмарами – это прорывы настоящих воспоминаний. Та ночь в Кабуле, когда вы убили своего напарника – вы помните? Это был не враг. Это был офицер ЦРУ, который шел по вашему следу.
Джейк выхватил пистолет. Направил на Новикова.
– Вы лжете.
– Если я лгу, – сказал Новиков, – стреляйте.
Рука Джейка дрожала. Он смотрел на русского посла – седого, спокойного, с чашкой чая в руке – и видел в нем себя. Себя через двадцать лет. Себя, который сдался. Себя, который принял ложь как правду.
– Зачем вы мне это говорите? – спросил он.
– Потому что игра кончилась, – сказал Новиков. – Через час Вашингтон узнает, кто вы. Через два часа Москва от вас откажется. Вы никому не нужны, Джейкоб. Кроме меня.
– Вам?
– Мне нужен человек, который убьет принца Мутаиба. Человек, которого никто не заподозрит. Человек, который умрет после этого сам – или исчезнет навсегда.
Джейк опустил пистолет.
– Вы предлагаете мне стать убийцей?
– Я предлагаю вам стать свободным, – сказал Новиков. – Свободным от лжи. Свободным от присяг. Свободным от всего, кроме одного – последнего выбора. Вы можете уйти. Можете застрелить меня. Можете застрелить себя. Или можете сделать то, что должны были сделать двадцать лет назад – выбрать сторону.
– Я уже выбрал, – сказал Джейк. – Я выбрал себя.
И выстрелил.
Пуля прошла в сантиметре от виска Новикова и вонзилась в стену, где висела медная лампа – та самая, в которой была закладка. Лампа разлетелась вдребезги.
Новиков не моргнул.
– Плохой выбор, – сказал он.
В этот момент в лавку вбежали трое. Телохранители Халеда. Они схватили Джейка, скрутили, поставили на колени. Халед вошел следом – бледный, с забинтованной головой, но живой.
– Вы арестованы, мистер Морроу, – сказал принц. – За покушение на жизнь члена королевской семьи. Мою жизнь. Вчерашний взрыв – ваша работа. Мы нашли ваши отпечатки на обломках.
Джейк поднял глаза на Новикова. Русский посол улыбался. Та же улыбка, что и всегда – усталая, циничная, всезнающая.
– Подстава, – прошептал Джейк.
– Операция, – поправил Новиков. – Вы были агентом-провокатором, мистер Морроу. Вы должны были спровоцировать конфликт между принцами. Вы должны были убить Халеда. Вы провалились.
– Но я не…
– Неважно, – сказал Новиков. – Важно то, во что поверят. А поверят в то, что вы – предатель. Потому что это правда. Самая удобная правда.
Через неделю король умер.
Церемония прощания транслировалась по всему миру. Гробы, завернутые в зеленую ткань. Слезы жен, которые никогда не любили покойного. Взгляды принцев, которые уже делили шкуру неубитого медведя.
Принц Халед стал королем.
Принц Мутаиб получил пост министра обороны и контроль над национальной гвардией – ту же самую власть, что и раньше. Компромисс, заключенный в подвалах дворца, под надзором американских и российских дипломатов. «Разделяй и властвуй» – старый принцип, который сработал в сотый раз.
Нефть потекла как прежде. Кибератаки прекратились. Танки ушли в казармы.
Джейкоб Морроу сидел в камере тюрьмы Аль-Хаир. Тюрьмы, где пытают. Тюрьмы, откуда никто не выходит. Ему не предъявили официальных обвинений. Ему не дали адвоката. Ему не дали даже имени – только номер 734.
Раз в день ему приносили еду. Раз в неделю его выводили на допрос. Допрос вел русский – молодой, в штатском, с неприметным лицом. Русский задавал одни и те же вопросы: «Кто вы? На кого работаете? Какова ваша настоящая фамилия?»
Джейк отвечал одно и то же: «Я – гражданин США. Я – офицер ЦРУ. Я – Джейкоб Морроу».
Через месяц он уже не был уверен, что это правда.
Через два месяца он перестал отвечать.
Через три месяца он забыл, как его зовут.
Он сидел в камере, смотрел на стену и видел там лица. Женщину с темными волосами. Мальчика. Старика в военной форме. Человека с чашкой чая. Все они говорили с ним, но он не понимал слов.
Он только слышал одно слово, которое повторялось снова и снова: «Красный залив. Красный залив».
Он не знал, что это значит. Но знал, что это – единственное, что осталось от него настоящего.
Алексей Новиков вернулся в Москву. Получил орден «За заслуги перед Отечеством» третьей степени. Вышел на пенсию. Купил дом в Псковской области. Сажал картошку. Смотрел телевизор.
Его сын защитил диссертацию. Получил место в Институте мировой экономики. Женился. Родил сына – Алексея. Маленький Алеша не знал, что его дед – шпион. Он знал только, что дед приезжает раз в год, привозит мандарины и пахнет коньяком.
В день, когда Новиков узнал, что Джейкоб Морроу умер в тюрьме Аль-Хаир от «сердечной недостаточности», он долго сидел на веранде. Пил чай. Смотрел на закат.
Закат был красным.
Он улыбнулся. Встал. Пошел в дом.
На стене висела карта мира. Красные линии. Границы империй, которых больше нет.
Он снял карту. Свернул. Бросил в печь.
Бумага горела долго. Красные линии чернели, скручивались, превращались в пепел.
«Вот и все, – подумал Новиков. – Все империи горят одинаково. Красным».
Он лег спать. Спал без снов.