В 20-30-е годы резкая смена общественного уклада вызвала к жизни целую плеяду новых ярчайших писателей с новым языком и, главное, новым мироощущением. Бабель, Пильняк, Олеша, Кржижановский, Добычин, обэриуты, Серапионовы братья...
"Теперь пишут... Необыкновенно пишут! Возьмешь. Раз прочтешь. Нет! Не понял. Другой раз - то же. Так и отложишь в сторону...". Это цитата из "Записок на манжетах" Михаила Булгакова - но здесь он воспроизводит признание вполне реального Серафимовича, писателя предыдущего поколения. Все они начали вместе с революцией, все по тем или иным причинам не пережили 40-е годы. Жизнь не обделила их ни прижизненными испытаниями, ни посмертной славой. Плохая им досталась доля, немногие вернулись с поля...Но доля Булгакова оказалась особенной. При всем восхищении вышеперечисленными, только Булгакову удалось войти в набор любимого чтения и пылких юношей, и мечтательных дев (а также, разумеется, мечтательных юношей и пылких дев) нескольких поколений, вплоть до наших дней.
Почему именно ему?
Будучи чуть старше своих друзей - таких же честолюбивых провинциалов, Булгаков успел получить небольшой кусочек "настоящей" дореволюционной биографии - университет, женитьба, работа врачом.
А революция, наоборот, оторвала его от Богом и людьми начертанной карьеры врача, доктора. Может быть - такого же доктора, как Чехов. Но точно - доктора. И Булгаков лелеял эту мечту до последнего. "Во всей этой кутерьме я лелеял безумную мечту подготовиться на ученую степень", - вспоминал он зиму 18-го в рассказе "Я убил".
Читайте "Российскую газету" в Max - подписаться
Отсюда - его весьма критичное отношение ко всему революционному. От полного неприятия авангардного искусства (см. язвительную "Биомеханическую главу" в целом довольно благожелательной "Москве в блокноте") и подчеркнутого консерватизма в быту (особенно вопиющего на фоне молодой московской журналистской богемы) до завуалированной, но нам сейчас по прошествии лет совершенно ясной иронии по отношении к "гегемону", якобы получившему власть в СССР.
Читайте также:
Кого из классиков чаще всего читают россияне в 2026 году
"Якобы" - потому что острый глаз и беспощадный ум врача-венеролога, само его перо сатирика ясно свидетельствуют: на самом деле касты и сословия в Советской России никуда не делись. А только сменили названия и вывески. Об этом - фельетоны 20-х годов, с этого начинается исповедальный "Театральный роман": никому не известный новичок Максудов попадает в мир советского литературно-театрального истеблишмента и без особого изумления, а скорее с удовлетворением, обнаруживает, что там все по-старому: есть табель о рангах, есть господа и есть обслуга. Только все вынуждены мимикрировать и изъясняться намеками. Апофеоз мимикрии - тончайшая сцена, в которой Максудов приходит в дом к Ивану Васильевичу читать свою пьесу.
Домашние советского барина никак не могут понять, как к этому выскочке относиться: раз его приглашают в дом, значит, он "рукоподаваемый" и "нашего круга"; но как в этом случае он мог написать пьесу о революции, которую пропустила советская цензура?!
Разумеется, у "Ивана Васильевича", то есть у Константина Сергеевича Станиславского, просто несравненно тоньше нюх, чем у его "приятной во всех отношениях" тетушки. Он почувствовал, что у нового автора, все понимающего про новые порядки (и поэтому "нашего круга"), к порядкам старым отношение еще более критичное (и поэтому он проходим для советской цензуры).
Вот почему все "старорежимные" персонажи Булгакова - двусмысленны, плохи и хороши одновременно. Понятно, что персонажи "Белой гвардии", сомневающиеся интеллигенты, не могут быть героями без страха и упрека (а при переносе романа на сцену на это наложились еще и цензурные ограничения - вроде царского гимна, исполняемого непременно пьяными голосами и вразнобой). Но вот Алла Вадимовна, страдательная героиня "Зойкиной квартиры". Объясняя Марии Рейнгард, французской переводчице пьесы, ее характер, Булгаков в письме от 1 августа 1934 года пишет: "молодая женщина из хорошей семьи. Очень красива. Конечно, ни служить, ни работать не может. Воспитанна и умна". И что делает эта умная женщина из хорошей семьи, когда у нее кончаются семейные драгоценности? Учится наконец работать? Нет, идет в тайный бордель...
Читайте также:
85 лет назад под Наро-Фоминском погиб молодой поэт Александр Снесарев
Еще более удивительная вещь произошла с возвращенным в перестроечные годы "Собачьим сердцем". Завороженные блистательным актером Евстигнеевым, мы воспринимаем Филиппа Филипповича Преображенского как воплощение интеллигентности и порядочности. И текст дает к этому основания:
- …бросать коллегу в случае катастрофы, самому же выскочить на мировом значении, простите… Я - московский студент, а не Шариков.
Филипп Филиппович горделиво поднял плечи и сделался похож на французского древнего короля.
Швондера и Шарик(ов)а, соответственно, мы не без основания воспринимаем как гадких люмпенов, покушающихся на естественный порядок вещей: обедать - в столовой, работать - в кабинете, калоши держать на лестнице.
Но давайте вспомним, на чем зиждется неуязвимость Преображенского, почему он движением руки высылает из кабинета представителей домкома и идет обедать в столовую?
Потому что он европейская знаменитость? Нет, потому, что он делает "ответственным работникам" интимные омолаживающие операции. А их несовершеннолетним любовницам - аборты. Звучит дико? Давайте почитаем:
- Я слишком известен в Москве, профессор. Что же мне делать?
- Господа, - возмущенно кричал Филипп Филиппович, - нельзя же так. Нужно сдерживать себя. Сколько ей лет?
- Четырнадцать, профессор… Вы понимаете, огласка погубит меня. На днях я должен получить заграничную командировку.
- Да ведь я же не юрист, голубчик… Ну, подождите два года и женитесь на ней.
- Женат я, профессор.
- Ах, господа, господа!
Трудно не согласиться с еще не подвергнувшимся очеловечиванию прямодушным Шариком.
Здесь можно возразить, что с волками жить - по волчьи выть, и "быть интеллигентом - не значит быть идиотом" (как заключил для себя герой тех же "Записок на манжетах", дезертируя из насильственно мобилизовавшей его армии). Но давайте еще раз прочитаем известные рассуждения профессора Преображенского в тепле и безопасности собственной столовой после хорошего ужина:
"Если я, вместо того, чтобы оперировать каждый вечер, начну у себя в квартире петь хором, у меня настанет разруха… Когда эти баритоны кричат "бей разруху!" - я смеюсь… Это означает, что каждый из них должен лупить себя по затылку! И вот, когда он вылупит из себя всякие галлюцинации и займется чисткой сараев - прямым своим делом, - разруха исчезнет сама собой".
Впору осторожно заметить, как доктор Борменталь: "Контрреволюционные вещи вы говорите, Филипп Филиппович…"
Речь не идет о том, что Филипп Филиппович на самом деле "плохой"; речь о том, что для Булгакова социальные роли заданы раз и навсегда и не подлежат пересмотру - а добро и зло постоянно перетекают друг в друга.
И, конечно, самое полное воплощение эти особенности его дара нашли в произведении, которое по праву считается opus magnum Булгакова, - "Мастере и Маргарите". В романе, в котором слились высокое и низкое, вечное и сиюминутное, плотская любовь и бесплотная вера.
Если можно в русском контексте говорить о "культовом романе для молодых взрослых" - young adult - то это, конечно, именно он - роман, опубликованный через двадцать лет после смерти автора. Плох тот юноша, который никогда хоть чуточку не ставил себя на место гениального и нервного Мастера. Уныла та девушка, которая хоть раз в жизни не мечтала стать ведьмой, чтобы спасти и оберегать покой своего Мастера. И совсем безнадежны и те и другие, если они хоть изредка не задумывались: чтò есть Добро? И что есть Зло?
Полную версию читайте на портале ГодЛитературы.РФ
Читайте также:
Илон Маск репостнул цитату из романа Достоевского "Неточка Незванова"
Автор: Фёдор Косичкин