Вы думаете, сепарация от родителей заканчивается в три года или в подростковом возрасте? Нет. На самом деле мы отделяемся трижды: в младенчестве, в отрочестве и уже во взрослой жизни — от партнёров, коллег и даже от общества. Каждый раз мы заново отвечаем на вопрос «кто я?». И каждый раз можем провалиться — в тревогу, в слепое подчинение или в полное одиночество.
В новой статье — никакой скучной теории. Только живой разговор о том, как мамины глаза становятся нашим внутренним компасом, почему бунт против родителей — это работа над собой и как выстраивать границы, не теряя близких. А ещё — честный взгляд на то, где мы ломаемся и как это можно починить.
Три раза, когда мы учимся быть собой: история отделения, которая длится всю жизнь
Вы когда-нибудь замечали, как маленький ребёнок в песочнице то и дело отбегает от мамы, а потом, спустя несколько секунд, несётся обратно, чтобы прижаться к её коленям? А через минуту — снова вперёд, в самостоятельное исследование мира. Это не просто милая картинка. Это первый черновик вашей собственной личности.
И, как выясняется, таких черновиков у каждого из нас — три. Первый пишется в младенчестве, второй — в подростковом возрасте, а третий — когда мы уже взрослыми выходим в большой мир: на работу, в романтические отношения, в соседскую компанию.
Большинство психологов прошлого века считали, что процесс «отделения и становления собой» — сепарация-индивидуация, если пользоваться профессиональным термином, — заканчивается примерно к трём годам. Дальше, мол, только повторения и отголоски.
Но если присмотреться к собственной жизни, вы наверняка вспомните, как тяжело было в пятнадцать лет отстаивать своё право носить ту музыку в наушниках, которую слушаете вы, а не папа с мамой. И как непросто, уже будучи тридцатилетним, вдруг понять, что любимый человек — это не продолжение вас, не ваша собственность, а отдельный, чужой, порой непредсказуемый мир. И что с ним нужно договариваться, выстраивая границы, при этом не теряя себя.
Вот об этих трёх отделениях, о том, что помогает нам выйти из них здоровыми и целостными, а что ломает и загоняет в тревогу, конформизм или изоляцию, — наша сегодняшняя история.
Первое отделение: как мамины глаза становятся зеркалом, а потом — внутренним компасом
Представьте себе младенца. Ему всего несколько месяцев. Он не умеет говорить, не понимает слов, но он умеет одно — смотреть в глаза матери. И в этом взгляде, в этом безмолвном диалоге происходит нечто волшебное. Ребёнок видит себя через то, как на него смотрят.
Когда мать смотрит с любовью, с принятием, с тёплым интересом — малыш постепенно учится чувствовать: «я есть», «я хороший», «мир безопасен». Психоаналитик Дональд Винникотт назвал такую мать «достаточно хорошей» (Winnicott, 1953). Не идеальной, не совершенной — а именно достаточно хорошей: любящей, но при этом способной понемногу отпускать.
Эта любящая, не карающая, принимающая мать — та, которая поощряет ребёнка делать первые шаги, не хватает его за руку каждую секунду, не кричит «осторожно, упадёшь!» при каждой попытке отползти подальше. Она позволяет ребёнку пережить маленькое разочарование, маленькую неудачу — и сама же потом принимает его обратно, утешает, даёт новую порцию уверенности. Именно так, через циклы «уход — возвращение», у ребёнка формируется внутренний образ матери. Этот образ остаётся с ним навсегда, даже когда мамы нет рядом. Психологи называют это объектной постоянством.
Знаете это чувство, когда вы уходите в школу или в детский сад и не боитесь, что мама исчезла навсегда? Вот это оно и есть. Мать становится «надёжной базой», как говорил Джон Боулби, основатель теории привязанности (Bowlby, 1988). Она есть у вас и снаружи, и внутри головы.
И именно благодаря этой внутренней опоре ребёнок способен отделиться — выйти в большой мир, исследовать, рисковать, ошибаться и возвращаться. Он знает: его не накажут за то, что он ушёл. Его не встретят холодным молчанием или криком: «Ну и гуляй, раз такой самостоятельный!»
Этот процесс отделения-становления, который описали Маргарет Малер с коллегами ещё в 1970-х (Mahler, Pine, & Bergman, 1975), создаёт первое, самое базовое состояние вашей личности. Назовём его автономным состоянием самости.
В здоровом варианте оно ощущается как спокойная уверенность: «я есть, я могу, мир меня принимает». В нём есть место здоровой грандиозности — тому самому детскому ощущению «я — центр вселенной», которое в нормальном развитии постепенно превращается в адекватную самооценку и способность ставить цели.
Но что, если мать — «мёртвая»? И нет, речь не о физической смерти. Французский психоаналитик Андре Грин в 1978 году ввёл понятие «мёртвая мать» (Green, 1986), имея в виду мать эмоционально отсутствующую: погружённую в депрессию, собственную сосредоточенность на себе, занятую своими проблемами.
Или мать, которая использует ребёнка как замену партнёру (эмоциональный кровосмесительный союз) или перекладывает на него родительские обязанности — это называется родификацией (Jurkovic, 1997). В таких случаях ребёнок не получает того любящего взгляда, в котором он узнаёт себя как ценного, отдельного человека. Мать не отпускает его — или, наоборот, бросает слишком рано, не создав внутренней опоры.
И тогда автономное состояние самости вырастает больным. Оно становится тревожным, цепляющимся, неуверенным. Человек вечно ищет подтверждения извне, не может оставаться наедине с собой, боится, что его бросят, — или, напротив, отстраняется до полной холодности.
Такая почва — идеальная база для пограничного, нарциссического, параноидного расстройств личности. Как вы понимаете, многое в нашей взрослой способности или неспособности быть одному зависит от того, что случилось в эти первые два года жизни.
Второе отделение: бунт как работа над собой
Теперь перенесёмся в подростковый возраст. Вашему ребёнку — или вам в прошлом — 14, 15, 16 лет. Гормоны бушуют, лобные доли мозга ещё не созрели до конца, а чувство собственной уникальности достигает пика. И начинается то, что психоаналитик Питер Блос назвал «второй сепарацией-индивидуацией» (Blos, 1967).
Теперь объектом отделения становятся не мать как источник жизни и заботы, а родительские фигуры во всей их полноте — как голоса авторитета, запретов и, самое главное, как живые примеры того, кем подросток не хочет становиться. «Я буду не таким, как они», — вот девиз этого возраста.
Подросток тратит немыслимые часы на «создание своего образа»: причёску, музыку, одежду, жаргон, шутки — всё, что угодно, лишь бы отличаться от «предков». Эрик Эриксон, великий психолог XX века, называл это стадией «идентичность против смешения ролей» (Erikson, 1968). Это время передышки — временной паузы, когда общество позволяет молодым людям пробовать разные роли, искать себя, ошибаться.
Если всё идёт гладко — то есть родители достаточно гибкие, не жестокие, не бескомпромиссные, но и не полностью попустительские, — подросток выходит из этого кризиса с тем, что я называю «сверстническим» состоянием самости. Здоровая версия этого состояния — бунтарская.
Не болезненная реакция, когда «я против всего, что вы говорите, просто потому что это вы», а принципиальная способность твёрдо заявить: «это я, и я буду верен тому, кто я есть, даже если вы думаете иначе». Это позиция, которую Джеймс Марсия (Marcia, 1966) в своей знаменитой теории назвал «достигнутой идентичностью»: человек прошёл через кризис, сделал собственный выбор и придерживается его.
Это бунтарство, как ни странно, — залог будущей взрослой устойчивости. Способность сказать «нет» давлению группы, не слиться со сверстниками, не стать серой массой — вот что даёт здоровое сверстническое состояние. Оно позволяет потом, во взрослой жизни, не поддаваться стадному чувству, сохранять собственное мнение.
Но есть и тёмная сторона. Представьте себе семью, где родители слишком строги, применяют суровые наказания, не терпят возражений, контролируют каждый шаг. Или, наоборот, совершенно пренебрегают подростком, не проявляют ни любви, ни интереса, ни границ. В такой ситуации нормальный бунт подавляется. Подросток не может отделиться — физически или эмоционально. И тогда формируется болезненное сверстническое состояние самости — приспособленческое.
Такой человек, даже вырастая, остаётся покорным, угодливым, не способным к подлинному несогласию. Он будет подстраиваться под любую группу, лишь бы не отвергли. Он станет тем, кого в психологии называют «угодник», созависимый человек.
Его собственные желания? Ах, да какие желания, главное, чтобы все вокруг были довольны. В клинической литературе такой склад тесно связан с уходом в себя, избегающим расстройством личности и той самой созависимостью, о которой так много пишут в популярных книгах (Lancer, 2014; Bacon, 2020).
Вспомните знакомых, которые никогда не спорят на работе, соглашаются на любую сверхурочную работу, а дома делают только то, что скажет партнёр. Скорее всего, в их подростковом возрасте здоровый бунт был кем-то или чем-то подавлен.
Третье отделение: выходить в мир, оставаясь собой
А теперь — самое интересное. Взрослая жизнь. Казалось бы, мы уже отделились от мамы, пережили подростковый бунт, нашли работу, завели романтические отношения. Что ещё отделять? Но вот парадокс: именно на этом этапе происходит третья, самая тонкая и, возможно, самая сложная сепарация.
До сих пор мы отделялись от фигур, которые были выше нас по статусу, сильнее, старше. От мамы, от родителей. А теперь объектом отделения становится Другой как равный — партнёр, коллега, друг, сосед. И здесь возникает совершенно новая задача.
Вам нужно научиться воспринимать другого человека как полностью отдельную сущность: со своими желаниями, страхами, мечтами, заботами, странностями. У вас нет доступа к его внутреннему миру. Вы не можете его контролировать. Он может разочаровать, уйти, предать — или, наоборот, подарить нечто такое, чего вы даже не предполагали.
Этот этап требует зрелых отношений с другими людьми как с отдельными личностями — способности видеть в другом человека, а не функцию. И здесь же возникает главная опасность: в близких отношениях, в тесной рабочей группе, в дружбе легко раствориться. Потерять себя в другом.
Психологи называют это слиянием. И единственная защита от слияния — это границы. Границы — это не стены, это перепонки: вы пропускаете что-то внутрь, что-то оставляете снаружи, но знаете, где заканчиваетесь вы и начинается другой. Установление этих границ и есть третья сепарация.
Когда этот процесс проходит успешно, формируется социальное состояние самости — здоровое, сотрудничающее. Сотрудничество здесь не означает подчинение. Это именно совместная работа, при которой вы сохраняете свою подлинность, свои ценности, свои «хочу» и «не хочу», но при этом способны согласовывать действия с другими. Исследования показывают, что именно это состояние позволяет выстраивать долгосрочные партнёрские отношения, успешно работать в команде, быть лидером, который не подавляет, и ведомым, который не раболепствует.
Но что мешает? Третью сепарацию могут нарушить не только отдельные люди, но и целые общественные устои. Представьте себе государство-«няньку», которое вторгается в частную жизнь, подавляет инакомыслие, не позволяет человеку иметь собственное мнение — оно подталкивает к полному приспособленчеству, к жизни «как все».
То же самое могут делать замкнутая религиозная община, властная семья, а также партнёр-мучитель, который систематически разрушает ваши границы через контроль, ревность, манипуляции. Во всех этих случаях человеку не дают возможности установить здоровые границы — и тогда формируется болезненное социальное состояние самости: избегающее.
Избегающее состояние проявляется по-разному. Один человек просто уходит в изоляцию, сводит общение к минимуму, никому не доверяет, живёт отшельником. Другой, наоборот, становится показно общительным — он везде «свой», помогает всем подряд, никогда не отказывает, но эта избыточная общительность на самом деле скрывает страх быть собой.
Он боится сказать «нет», потому что тогда его отвергнут. Он боится установить границу, потому что тогда начнётся ссора. В итоге он либо вообще уходит из отношений (уход от людей), либо погружается в них с полной потерей себя (чрезмерное сближение). Оба варианта — формы избегания подлинной близости, только замаскированные по-разному.
Три состояния, одна личность — и что с ними делать
Давайте остановимся и посмотрим на общую картину.
У каждого из нас, если развитие шло в целом благополучно, есть три здоровых состояния самости:
- Автономное состояние (из младенчества) — ощущение «я есть», базовая уверенность и способность быть одному. Здоровая версия — грандиозная в хорошем смысле, то есть наполненная жизненной силой и почином.
- «Сверстническое» состояние (из подросткового возраста) — способность противостоять давлению, быть бунтарём там, где речь идёт о ваших ценностях. Здоровая версия — определённая, твёрдая.
- Социальное состояние (из взрослой жизни) — способность к сотрудничеству без потери себя. Здоровая версия — сотрудничающая.
А если какая-то сепарация не удалась, вместо здорового состояния возникает болезненное:
- Нарушенная первая сепарация → неуверенное, тревожное автономное состояние (связано с пограничными, нарциссическими, параноидными чертами).
- Нарушенная вторая сепарация → приспособленческое сверстническое состояние (уход в себя, избегающее расстройство, созависимость, угодничество).
- Нарушенная третья сепарация → избегающее социальное состояние (либо полная изоляция, либо показная сверхобщительность как маска).
Вы, наверное, уже замечаете: в разных сферах жизни у одного человека могут быть разные состояния. Можно быть смелым бунтарём на работе, но в личных отношениях — тревожным и цепляющимся. Можно прекрасно отделяться от родителей, но совершенно не уметь устанавливать границы с партнёром. Потому что каждый этап сепарации зависит от разных факторов и разных людей, которые в нём участвовали.
Это важный момент. В отличие от классических теорий, которые сводят всё к детству, эта модель говорит: каждому возрасту — своя битва. И никогда не поздно (впрочем, и не рано) начать разбираться, где у вас конкретно произошёл сбой.
В психотерапии, например, можно работать отдельно с каждым из этих слоёв. Кому-то нужно сначала научиться быть одному (автономия), кому-то — разрешить себе бунтовать и говорить «нет» (сверстническое), кому-то — наконец выстроить здоровые границы с партнёром, не скатываясь ни в слияние, ни в изоляцию (социальное).
Вместо заключения: почему вам стоит задуматься об этом прямо сейчас
Вернёмся к началу. Тот малыш в песочнице, который бегает туда-сюда от мамы, — он учится быть отдельным. Потом придёт черёд подростка с дерзкой стрижкой и музыкой в наушниках — он учится быть верным себе, даже если весь мир против. А затем настанет черёд взрослого человека, который в первый раз говорит любимому: «Мне нужно побыть одному сегодня» или коллеге: «Я не буду делать эту работу за тебя». И это тоже — сепарация.
Мы привыкли думать, что «стать собой» можно один раз — и всё, готово. Но на самом деле процесс становления никогда не заканчивается. В каждом новом отношении, в каждой новой социальной среде, даже в каждой жизненной перемене — переезде, смене работы, рождении ребёнка — нам снова и снова приходится отделяться и заново определять свои границы. И хорошо, если в нашем багаже есть три здоровых навыка: уверенность в себе (автономия), способность не подчиняться (бунтарство) и умение договариваться, оставаясь собой (сотрудничество).
А если какого-то навыка не хватает — не беда. То, что не достроилось в детстве или в подростковом возрасте, можно достроить и во взрослой жизни. Психотерапия, осознанные отношения, зрелое размышление о себе — всё это позволяет «переписать» нарушенные сценарии. Не с нуля, конечно — ранние раны не исчезают. Но можно научиться замечать, когда ваше автономное состояние начинает тревожно цепляться, когда сверстническое становится приспособленческим, а социальное — избегающим. И в этот момент сделать паузу, вдохнуть и спросить себя: «А что я на самом деле хочу? Где моя граница? Кто я, когда никто не смотрит?»
Потому что в конечном счёте три сепарации — это не три разных человека, а один. Вы. Только более полный, более осознанный, более умелый в главном искусстве взрослой жизни: быть с другими, не переставая быть собой.
Источники, на которые мы ссылались:
Bacon, H. (2020). People-pleasing: How to stop saying yes when you want to say no. London: Trigger Publishing.
Blos, P. (1967). The second individuation process of adolescence. The Psychoanalytic Study of the Child, 22(1), 162–186.
Bowlby, J. (1988). A secure base: Parent-child attachment and healthy human development. New York: Basic Books.
Erikson, E. H. (1968). Identity: Youth and crisis. New York: W. W. Norton.
Green, A. (1986). The dead mother. In A. Green, On private madness (pp. 142–173). London: Hogarth Press. (Original work published 1978)
Jurkovic, G. J. (1997). Lost childhoods: The plight of the parentified child. New York: Brunner/Mazel.
Lancer, D. (2014). Conquering shame and codependency: 8 steps to freeing the true you. Center City, MN: Hazelden Publishing.
Mahler, M. S., Pine, F., & Bergman, A. (1975). The psychological birth of the human infant: Symbiosis and individuation. New York: Basic Books.
Marcia, J. E. (1966). Development and validation of ego-identity status. Journal of Personality and Social Psychology, 3(5), 551–558.
Winnicott, D. W. (1953). Transitional objects and transitional phenomena. The International Journal of Psychoanalysis, 34, 89–97.
P.S. Кнопка «Поддержать» справа — и почему это не просто пожертвования
Вы, наверное, заметили эту маленькую кнопку под статьёй, чуть правее текста. «Поддержать». Что за ней стоит? Не просто перевод денег с карты на карту. И не благотворительность в привычном смысле — когда один даёт, а другой берёт и ничего не возвращает. Здесь всё устроено иначе.
Когда вы нажимаете на эту кнопку, происходит один из самых древних и самых честных обменов, какие только придумала человеческая природа. Вы говорите автору: «То, что ты делаешь, нужно мне. Это ценно. Продолжай». А автор, получив ваш знак, испытывает не просто благодарность — он чувствует, что его работа имеет смысл. Что его усилия по поиску сложных исследований, разбору психоаналитических теорий и превращению сухой академической прозы в живой разговорный текст — не проходят в пустоту.
И знаете, что происходит дальше? У автора возникает искренний, почти детский интерес: «А что ещё я могу найти, чтобы эти люди, которые меня поддерживают, получили ещё больше пользы?» Он начинает глубже копать, искать редкие источники, тратить часы на то, чтобы перевести сложную мысль на понятный язык.
Не потому, что его кто-то заставляет — договоров и обязательств здесь нет. А потому, что ваша поддержка создаёт ту самую среду, где рождается живое, увлечённое исследование. Это как с тем самым ребёнком из нашей статьи: когда мать смотрит с любовью и интересом, он начинает исследовать мир смелее и радостнее. Ваша кнопка «Поддержать» — это тот самый любящий взгляд, который говорит автору: «Ты не один, ты делаешь важное дело, у тебя есть зрители, которым не всё равно».
Канал развивается. Появляется возможность заказывать труднодоступные книги, оплачивать доступ к научным журналам, тратить больше времени на подготовку материалов, а не на подработки. И в итоге вы получаете ещё больше качественных, глубоких статей — таких, как эта. Круг замыкается.
Это и есть тот самый честный обмен пользой, на котором, если честно, держится всё на свете. Не на принуждении, не на обязательствах, даже не на рекламе. А на простом человеческом: «мне ценно — я поддерживаю — мне отвечают новым знанием».
Вселенная, если присмотреться, работает именно так: каждое действие вызывает ответное, каждый интерес порождает новый дар. И кнопка «Поддержать» под статьёй — просто крошечный, но вполне реальный механизм этой вселенской справедливости.
Спасибо тем, кто уже нажимал. И тем, кто только подумает об этом, — спасибо заранее. Без вас этого текста могло бы и не быть. А следующий — обязательно будет, потому что вы есть.
Берегите себя
Всеволод Парфёнов