Ночь над карьером
Дождь в Катанге не идёт — он обрушивается. Тысячи тонн воды, растворённой в горячем африканском воздухе, вдруг вспоминают о законе тяготения и бьют по земле с такой силой, что листья банановых пальм рвутся как пергамент. В этой стене ливня не работают ни ночные прицелы, ни тепловизоры. Только слух. Но и ему нельзя верить: вода создаёт акустические миражи, превращая шаги в шорох, а выстрелы — в раскаты грома.
Элизабет Шоу, тридцать четыре года, оперативник ЦРУ по кличке Мнемозина (в честь титаниды памяти — ирония, которую она давно перестала понимать), лежала в грязи на краю заброшенного карьера в двадцати километрах от Кольвези. Грязь была тёплой, почти живой, и пахла железом и гнилью. Сквозь монокуляр ночного видения она смотрела, как трое мужчин в камуфляже без опознавательных знаков связывают местного старателя проволокой.
Аккуратно. Методично. Без спешки.
Старатель был старым. Она видела это по тому, как он упал на колени — не в отчаянии, а с облегчением. Он ждал этого. Должно быть, неделями, месяцами — ждал, когда придут такие же, как те, кто уже забрал его сына и двух племянников. Они вязали ему руки за спиной тонкой стальной проволокой, которая под тяжестью тела врезается в запястья, пережимает вены, и через час-два наступает гангрена, а через сутки — смерть, если не добить раньше.
Их было семеро. Четверо работали. Трое прикрывали периметр — короткими перебежками, с оружием на изготовку, как в учебнике. Профессионалы. Не конголезские солдаты, которые курят марихуану на постах и стреляют в воздух при виде тени. Не повстанцы с Калашниковыми, перевязанными скотчем. Эти были из другого теста.
ЧВК «Рубикон».
Бет видела их досье. Бывшие десантники, спецназовцы, пограничники. Люди, которые потеряли родину дважды: первый раз — когда развалился Советский Союз, второй — когда поняли, что новая Россия для них ничего не сделала. Им заплатили. Щедро. Долларами, но предпочитали получать в криптовалюте, а на вопросы о морали отвечали одним выражением лица — тем самым, которое она видела сейчас в монокуляр.
Третий мужчина, тот, кого другие называли Байкалом, достал нож. Не для убийства — для вырезания языка. Бет видела это уже трижды за последние две недели. Информаторы молчали не от страха, а потому, что им было нечем говорить.
Она нажала кнопку на пульте дрона. Беспилотник, зависший на высоте трёхсот метров, бесшумно щёлкнул затвором. Семь лиц. Семь раз. Координаты места передавались в Лэнгли по защищённому каналу, дробясь на пакеты и уходя через спутник, который числился в документах как метеорологический.
«Радуга-семь, приём», — шепнула она в ларингофон. — «Объект „Барий“ подтверждён. Зачистка четвёртого участка. Семь ликвидаторов, типа „атланты“. Жду указаний».
Ответ пришёл через двадцать две секунды. Короткий, сухой, как коктейль сухого закона: «Фиксируй. Не вмешивайся».
Не вмешивайся. Она смотрела, как старатель пытается крикнуть что-то перед тем, как лезвие вошло в рот. Крик не получился. Получился хрип — низкий, предсмертный звук, который перекрыл дождь. Ей показалось, что его услышали все мёртвые в радиусе ста километров.
А потом Байкал повернул голову. Прямо в объектив.
Он не мог видеть дрон. Не мог слышать его в этом шуме. Но он знал, что за ним следят. Все они знали. Им платили не только за руки, но и за шестое чувство — то самое, которое не даёт уснуть в чистом поле, потому что где-то за горизонтом кто-то щёлкает затвором фотоаппарата.
«Радуга-семь, ухожу», — сказала Бет и начала сползать с возвышенности.
Она успела сделать три шага, когда земля перед ней взметнулась пулей. Не снарядом — ружейной пулей калибра 7,62, которая пробила грязь и ушла в ствол пальмы, разорвав его как спичку.
Она побежала.
Джунгли ночью — это не лабиринт. Это организм. Ты не выбираешь путь, ты впускаешь его в себя: корни, которые хватают за лодыжки, лианы, хлещущие по лицу, ямы, скрытые гнилыми листьями, и эта влажность, которая заполняет лёгкие, как вода. Бет бежала, как учили: короткие отрезки, смена направления, без паники. Паника убивает быстрее пули.
Она слышала их за спиной. Не голоса — дыхание. Трое. Может, четверо. Они не стреляли — зачем? У них была ночь, джунгли и преимущество в силе. А у неё была только карта местности, загруженная в планшет, который не реагировал на влагу.
Она свернула к реке. Маленький приток Луалабы, который на картах обозначали пунктиром — слишком мелкий для судоходства, слишком быстрый для брода. Но Бет знала, что в трёхстах метрах выше по течению есть поваленное дерево. Старатели использовали его как мост. Если успеет.
Сердце колотилось где-то в горле. Запах собственного пота, смешанный с гнилью и кобальтовой пылью — это привкус страха, который она научилась узнавать пятнадцать лет назад, в первый день тренировочного лагеря в Вирджинии. Тогда инструктор сказал: «Запомните этот вкус. Это вкус того момента, когда вы ещё можете повернуть назад». Она не повернула тогда. Не повернёт и сейчас.
Дерево было на месте. Скользкое от мха, с обломанными ветками, оно нависало над водой, которая внизу была чёрной и быстрой. Бет пробежала по стволу, не глядя под ноги — только вперёд, только на другой берег. Подошва скользнула, она упала на колени, но не остановилась. Ползком. Ногтями в кору. Зубами в страх.
Она спрыгнула на песок за секунду до того, как первый из преследователей вышел на опушку. Он не стал рисковать. Выстрелил трижды — по силуэту, но Бет уже нырнула в заросли папоротника, которые росли здесь стеной.
Она бежала ещё два километра, пока не упала у дороги, ведущей к Лубумбаши. Дождь кончился так же внезапно, как начался. Тишина навалилась тяжёлой, мокрой простынёй. Где-то вдалеке кричала ночная птица — или человек.
Бет достала спутниковый телефон. Набрала код. Ответили не сразу.
— Они знали, — прошептала она. — Они ждали меня.
Молчание в трубке длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы принять решение. Потом голос — спокойный, мужской, без интонаций:
— Ты выполнила задачу. Возвращайся на базу. Завтра у тебя встреча с источником.
Она хотела сказать, что источник, возможно, уже мёртв. Что старатель без языка сейчас умирает от потери крови в кузове грузовика. Что Байкал смотрел прямо в дрон — прямо в неё.
Вместо этого она сказала: «Принято».
Телефон нагрелся в руке, и этот жар напомнил ей о другом — о первой поездке в Конго, пять лет назад, когда она была просто аналитиком с дипломом политологии и наивной верой в то, что Америка действительно приносит демократию в тёмные углы мира. Она верила тогда. Или делала вид, что верит — теперь она уже не могла различить.
Брюссельская ночь
Пьер Кабангу, министр горнодобывающей промышленности Демократической Республики Конго, наблюдал за посадкой частного Боинга-737 с бортовым номером, зарегистрированным в офшорной зоне. Самолёт коснулся взлётно-посадочной полосы аэропорта Нджили в Киншасе в шесть утра, когда город только просыпался и небо над рекой Конго было цвета ржавчины.
Кабангу не спал тридцать часов. Он пил кофе — горький, без сахара — и перечитывал текст своего завтрашнего выступления в Брюсселе. На бумаге всё выглядело правильно: суверенитет, справедливое распределение ресурсов, борьба с неоколониализмом. Но он знал, что на самом деле это было не выступление, а объявление войны. Западные корпорации, десятилетиями вывозившие кобальт, не простят потери лицензий.
Он посмотрел на свои руки. Тёмные, с выпуклыми венами, пальцы, которые никогда не держали кирку, но подписывали сотни контрактов. Сын школьного учителя из провинции Восточное Касаи, он пробился наверх не благодаря, а вопреки. Учился в Москве, в Университете дружбы народов — тогда это звучало как проклятие, а теперь как билет в новую реальность. Он видел, как рушился Советский Союз, видел либеральные девяностые, когда Россию грабили так же, как Конго. И он понял главное: слабые умирают. Сильные — те, кто умеет выбирать покровителей.
Западные компании платили налоги? Нет. Они платили взятки чиновникам, строили школы на камеры и увозили кобальт по цене песка. Американцы говорили о правах человека, но покупали минералы с шахт, где работали дети. Европейцы писали резолюции, но их заводы во Франции и Бельгии стояли на конголезском сырье. Все они были лицемерами.
Россияне тоже не святые. Кабангу знал это. Но Волков предложил не патроны, а контракт. Не пустые обещания, а долю в переработке. Не гуманитарные миссии, а ЧВК, которая будет охранять шахты так, как это делают настоящие мужчины.
Самолёт остановился. Трап опустился. Первым вышел человек в тёмном костюме, с плоским лицом и глазами, которые смотрели сквозь, а не на. Сергей Волков. Пятьдесят один год. Родился в Норильске, начинал с охраны металлургических комбинатов, потом — ЧВК в Сирии, потом — знакомства в администрации президента. Сейчас он был одним из самых влиятельных людей в мире ресурсов, и его главным преимуществом было полное отсутствие совести. Или, как он сам говорил в интервью, «понимание того, что совесть — это роскошь, которую может позволить себе только тот, кто уже ничего не хочет».
Волков спустился по трапу, увидел Кабангу и улыбнулся. Улыбка была вежливой, официальной, совершенно пустой.
— Пьер, — сказал он, пожимая руку. — Вы готовы?
— Я готов уже тридцать лет, — ответил Кабангу. — Вопрос в том, готова ли Россия выдержать удар.
Волков хлопнул его по плечу, как старого друга, хотя видел его третий раз в жизни.
— Россия выдерживала и не такие удары. А теперь пойдёмте. Ваша речь в Брюсселе изменит Африку.
В Лубумбаши, в палатке USAID, которая стояла на бетонном основании бывшего колониального склада, Бет Шоу разбирала показания источника.
Его звали Жан-Пьер Мбемба. Бывший солдат FARDC, уволенный за отказ расстрелять деревню, где прятались повстанцы. Высокий, худой, с запавшими глазами и тремором в правой руке — следствие малярии, которую не долечили в полевом госпитале. Он пришёл в восемь вечера, когда охрана USAID менялась, и старый охранник, знакомый с его отцом, пропустил его без пропуска.
Он принёс фотографии. Снимки, сделанные на дешёвый китайский телефон, но такие чёткие, что можно было прочитать номера документов.
Передаточные акты лицензий. Подпись Кабангу. Печать министерства. И вторая подпись — Волкова.
Бет увеличила снимок на планшете. Подпись Волкова была размашистой, с петлёй в конце — такой же, как в документах, которые она видела в открытых источниках. Не подделка.
— Откуда это у тебя? — спросила она на суахили, хотя прекрасно знала, что Жан-Пьер говорит на французском лучше.
— Секретарь министра. Мой кузен. Он сказал, что если я не принесу это вам, меня убьют. Русские. Или вы. Он не уточнил.
Бет подняла глаза. В палатке было душно, вентилятор, который её предшественник привёз из Дубая, сломался на прошлой неделе, и воздух пах потом, машинным маслом и горелым кофе.
— Почему ты мне это принёс, Жан-Пьер?
Он помолчал. Потом сказал:
— Потому что мой старший сын работает на шахте. На той самой, которую русские только что захватили. Вчера бригадир сказал, что они будут платить в два раза меньше, а работать в два раза больше. А если кто пожалуется — их заберут «Рубикон». Я знаю, что такое «Рубикон». В Букаву они вырезали целую улицу. Свидетелей не было. Только трупы.
Бет кивнула. Она знала. У неё были спутниковые снимки и показания трёх информаторов, которые потом исчезли. Букаву, Моба, Кинду. Города, где ЧВК «Рубикон» действовала так же, как сейчас в Катанге. Методично. Беспощадно. Без следов.
— Спасибо, Жан-Пьер. Ты можешь идти.
Он не двинулся с места.
— Вы мне заплатите?
Она достала из сейфа конверт. Пятьсот долларов. Много для Лубумбаши, мало для человека, который знает, что его кузен уже, вероятно, мёртв. Жан-Пьер взял деньги, не пересчитывая. Потом спросил:
— Вы убьёте их?
— Мы сделаем так, чтобы они заплатили, — ответила Бет формулой, которая ничего не значила.
Он ушёл. Бет осталась одна, с планшетом, на котором горели семь фотографий и документов, способных начать международный скандал. Она переслала их в Лэнгли с пометкой «Срочно. Приоритет „Топаз“».
Через сорок минут пришёл ответ: «Материал получен. Готовьте слив через „Свободную прессу Конго“. Цель: дискредитация Кабангу перед парламентскими слушаниями. Исполнить до его вылета в Брюссель».
«Свободная пресса Конго» была одним из подставных изданий, которые ЦРУ создало пять лет назад. Три журналиста, два офиса в Киншасе и полное отсутствие связи с реальными источниками. Идеальный канал для слива компромата — неопровержимого, потому что частично правдивого, и ничтожного, потому что правда всегда проигрывает заголовку.
Бет набрала номер. Трубку взяли после первого гудка.
— Питер, это Мнемозина. У меня есть материал для завтрашнего номера. Министр Кабангу и русские контракты. Фотографии, подписи, даты. Берёшь?
Голос на том конце — молодой, амбициозный, с конголезским акцентом — ответил:
— Беру. Но если это фальшивка, меня убьют не русские. Мои читатели.
— Это не фальшивка, Питер. Это правда. Просто та правда, которую никто не хотел публиковать.
Она отключилась. И подумала о том, что фальшивкой были не документы. Фальшивкой была она сама — человек, который должен верить в миссию, но уже давно не верит ни во что, кроме конвертов с долларами и кнопки отправки.
Дипломат с двумя лицами
Брюссель встретил Кабангу серым небом и холодным ветром с Северного моря. Он забыл, каково это — чувствовать холод. В Киншасе даже в сезон дождей температура не опускалась ниже двадцати пяти.
Они разместились в отеле «Амбассадор» — старом, с бархатными портьерами и запахом сигар, который въелся в стены ещё в семидесятых. Волков занял номер на пятом этаже. Кабангу — на третьем. Они не должны были появляться вместе до пресс-конференции, но вечером, за два дня до события, Кабангу увидел Волкова в лобби с незнакомцем.
Незнакомец был европейцем — это видно по осанке и рубашке с запонками. Светлые волосы, тщательно уложенные, серые глаза, которые смотрели внимательно, но без интереса. Они сели в углу, за столик, где официант уже поставил две чашки эспрессо и графин воды.
Кабангу не стал подходить. Он поднялся к себе, заказал виски и попытался вспомнить, где видел это лицо. Вспомнил через час, когда пролистывал новости на планшете: Фредерик Дюбуа, представитель европейского консорциума «EuraCoBat». Дипломат, который публично требовал санкций против России.
Интересно.
Фредерик Дюбуа знал, что его называют человеком-хамелеоном. Ему это льстило. Хамелеон не предаёт — он выживает. Тридцать лет в европейской дипломатии, пятнадцать стран, семь кризисов и ни одного скандала, который бы прилип к его безупречной репутации. Он говорил на восьми языках, помнил дни рождения всех ключевых чиновников в Брюсселе и умел так подать информацию, что собеседник всегда уходил с чувством, будто решение принял сам.
Сейчас он сидел в ресторане «Comme Chez Soi» — том самом, где подают утку по-руански по цене месячной зарплаты бельгийского рабочего, — и слушал Волкова.
— Сорок процентов, — повторил Волков, отрезая кусок стейка. — Фиксированная цена на пять лет. Эксклюзивный доступ к логистике через порт Дар-эс-Салам. Взамен вы публично, но без официального заявления, указываете на американские поставки оружия повстанцам в Руанде.
Дюбуа помолчал. Утка была восхитительна, но он почти не чувствовал вкуса.
— Американцы не будут сидеть сложа руки. Они поймут, откуда ветер дует.
— Пусть понимают. Это ваша проблема. Моя — обеспечить стабильность поставок. Европа нуждается в кобальте. Мы производим кобальт. Всё остальное — политика, которую вы, Фредерик, умеете делать лучше меня.
Дюбуа не любил, когда его называли по имени. Это создавало ложную близость. Но он промолчал.
— Пятьдесят процентов, — сказал он.
— Сорок, — Волков не повысил голос. — И вы получаете гарантию, что Китай не войдёт на ваш рынок через два года. У меня есть договорённости с Пекином. Я могу закрыть или открыть дверь. Выбирайте.
Дюбуа выбрал. Он знал, что назад дороги нет — с этого момента он был соучастником. А соучастников не убивают. Их используют до конца, а потом забывают. Но это позже. Сейчас он думал о другом: как подать новость в Брюсселе так, чтобы его не заподозрили в предательстве, и как сделать так, чтобы американцы поверили в ложный след о руандийском оружии.
Он ошибался только в одном. Бет Шоу уже была в ресторане. За соседним столиком, в парике цвета воронова крыла и очках без диоптрий, с блокнотом журналиста европейского издания, которого не существовало. Она фотографировала их на камеру, вшитую в ручку.
Когда Волков и Дюбуа вышли, Бет поднялась следом. Она сделала три снимка, пока они ждали машину — Дюбуа жал руку помощнику Волкова, обмениваясь той особой улыбкой, которой обмениваются люди, только что заключившие сделку, от которой у них обоих ноет под ложечкой.
Она отправила снимки в Лэнгли с пометкой: «Дюбуа — актив Волкова. Подтверждаю».
Ответ пришёл через двадцать минут: «Мы знаем. Продолжайте наблюдение. Не вмешиваться».
Бет хотела спросить: если они знают, почему не используют? Но она уже усвоила правило: в этой игре тот, кто задаёт вопросы, становится целью.
На следующий день пресс-конференция Кабангу в здании Европейской комиссии собрала больше журналистов, чем ожидалось. Два зала, видеотрансляция на три континента, синхронный перевод на шесть языков. Кабангу вышел на сцену в тёмно-синем костюме, с флагом ДРК на лацкане, и начал говорить.
Он говорил о суверенитете. О столетии грабежа. О том, что конголезский кобальт должен приносить пользу конголезцам. Он назвал имена американских компаний, которые десятилетиями уходили от налогов. Назвал цифры. Сорок миллиардов долларов потерянного дохода — может быть, правда, а может, преувеличение, но звучало убедительно.
А потом он объявил: все лицензии западных корпораций аннулированы. Новым стратегическим партнёром ДРК становится «Рудметалл Африка».
За его спиной стоял Волков. Без улыбки, но с выражением собственника, который только что приобрёл недвижимость на Лазурном берегу.
В зале поднялся шум. Французский представитель демонстративно вышел. Немецкий — остался, но его лицо побледнело. Американцы не пришли вовсе.
Бет Шоу смотрела трансляцию на своём смартфоне, сидя в машине на парковке Брюссельского аэропорта. Она сжимала телефон так сильно, что пластик треснул.
— Начинаем, — прошептала она.
В ту же секунду в Киншасе «Свободная пресса Конго» опубликовала первую статью: «Тайные счета министра Кабангу: как кобальт превращается в виллы во Франции».
Материал содержал выдержки из банковских документов — часть подлинных, часть искусно сфабрикованных аналитиками ЦРУ. Там были цифры, даты, названия офшоров. И ни одного прямого доказательства, но кому сейчас нужны доказательства, когда есть заголовок?
Бет прочитала статью три раза. Потом позвонила начальнику станции в Киншасе.
— Материал вышел. Что дальше?
— Дальше ты возвращаешься в Катангу, — ответил голос. — У нас есть для тебя новая легенда.
Фронт освобождения
Через три недели Катанга превратилась в осадное положение.
ЧВК «Рубикон» выставила блокпосты на всех дорогах, ведущих к шахтам. Семьсот человек — это немного для провинции размером с Испанию, но достаточно, чтобы перекрыть логистику. Конвои с кобальтом шли только под охраной, с разрешения Волкова. Местные старатели, которые работали на себя, исчезли — одни ушли в лес, другие уехали в Лубумбаши, третьи легли в землю.
Бет Шоу теперь была Анной Ковальчук, журналисткой российского происхождения, работающей на французское агентство. Легенда была выстроена идеально: фальшивый паспорт, реальная биография женщины, которая умерла в Донецке в 2014 году, и знание русского языка, которое она учила четыре месяца с преподавателем из МГУ. Акцент всё ещё выдавал американку, но в Катанге на это никто не обращал внимания.
Она жила в Лубумбаши, в маленьком доме с верандой, который арендовала на имя вымышленной неправительственной организации. Дом находился в двух кварталах от штаба «Рудметалл Африка», и каждое утро она видела, как Волков приезжает на чёрном Toyota Land Cruiser с тонированными стёклами.
Но её настоящей работой была не слежка. Её настоящей работой было оружие.
ЦРУ приняло решение: разорвать контроль Волкова можно только через хаос. «Фронт освобождения Катанги» — сепаратистская группировка, которая десятилетиями вела вялую войну за независимость провинции, — получил новое дыхание. Американские инструкторы, бывшие «зелёные береты», прибыли через Руанду, без документов, с чемоданами наличных. Они обучали повстанцев минно-взрывному делу, тактике городских боёв и, главное, искусству засад на дорогах.
Бет была связной. Три раза в неделю она встречалась с полевым командиром ФОК по кличке Сапатер (Шахтёр) — высоким, молчаливым мужчиной с обожжённой левой стороной лица. Он потерял кожу и глаз при взрыве на шахте пять лет назад — российская компания тогда сэкономила на технике безопасности. Сапатер ненавидел русских так, как может ненавидеть только человек, который видел смерть своих товарищей в грязном забое и знал, что наверху, в конторе, просто заменили цифры в отчёте.
— Ты принесла обещанное? — спросил он на французском, когда Бет вошла в его лагерь в двадцати километрах от Колвези.
— Двести автоматов Калашникова. Сто гранатомётов. Тысяча мин. Всё прибывает через Гому на следующей неделе.
Сапатер кивнул. Потом спросил:
— Американцы хотят, чтобы мы убивали русских?
— Американцы хотят, чтобы вы защищали свою землю, — ответила Бет формулой, которая уже стала привычной.
Сапатер усмехнулся. Обожжённая половина лица не двигалась, и улыбка выглядела как гримаса.
— Защищали свою землю. Я слышал это уже много раз. От бельгийцев. От американцев. От французов. Все хотят, чтобы мы защищали свою землю. Никто не хочет, чтобы мы ей владели.
— На этот раз всё иначе, — сказала Бет, но в её голосе не было уверенности.
— Конечно, иначе, — Сапатер повернулся к ней здоровой стороной лица. — Иначе потому, что русские хуже, чем вы. А вы хуже, чем бельгийцы. Но это не значит, что мы ваши друзья. Это значит, что мы выбираем меньшее зло.
Он ушёл в лес. Бет осталась стоять под палящим солнцем, чувствуя, как пот стекает по спине, и думая о том, что Сапатер прав. Она не была его другом. Она была инструментом. И инструменты не выбирают, кого точить.
Через десять дней после первой поставки оружия конвой «Рудметалл Африка» попал в засаду в ущелье в пятидесяти километрах от Колвези. Три грузовика с кобальтовой рудой, два броневика с охраной ЧВК. Двенадцать наёмников убиты, трое ранены. Грузовики сожжены. Кобальт остался лежать на дороге — никто из повстанцев не подошёл к нему, потому что им не нужен был кобальт. Им нужна была кровь.
Среди убитых был Байкал — тот самый наёмник, который резал языки старателям в первой главе. Он не умер от пули. Граната оторвала ему ноги, и он истёк кровью, пока его товарищи отстреливались. Перед смертью он успел сказать по рации только одно слово: «Американцы».
Волков, услышав это, не вздрогнул. Он сидел в своём кабинете в Лубумбаши, перебирая чётки — привычка, оставшаяся от двух командировок в Чечню. Чётки были сделаны из кобальта, чистейшего, 99,99%, отлитого на его собственном заводе в Новосибирске.
— Готовьте информационную кампанию, — сказал он помощнику. — Снимки трупов. Заголовки: «Американцы вооружают террористов». Видео с места засады, где повстанцы одеты в форму с нашивками США. Фальшивка? Конечно, фальшивка. Но хорошая фальшивка правдивее правды.
Помощник кивнул и вышел. Волков остался один. Он посмотрел на чётки, потом на портрет президента России на стене. Портрет был неофициальным — подарок от человека, которого Волков не хотел вспоминать.
— Прости, Байкал, — сказал он пустой комнате. — Ты был хорошим псом. Но псы умирают. А бизнес продолжается.
Фальшивый флаг
Бет получила спутниковые снимки утром следующего дня. Их передал аналитик из Лэнгли, который работал ночью и выглядел так, будто не спал двое суток. На снимках была деревня Нзанга — пятьдесят домов, школа, колодец. И сто двадцать три трупа, лежащих в позах, которые не оставляли сомнений: это не бой, это казнь.
Женщины убиты выстрелами в затылок. Дети застрелены в кроватях. Мужчины собраны на площади и расстреляны из пулемёта.
Сопроводительная записка от ЦРУ: «Снимки сделаны сегодня в 05:00 по местному времени. Предварительный анализ: атака совершена неустановленной вооружённой группой. Потери среди мирного населения — 123 человека. Фотографии переданы в СМИ».
Бет увеличила снимок. В правом нижнем углу, у колодца, лежал мужчина в камуфляже. Его лицо было развёрнуто к камере. Она узнала его — один из инструкторов, которых ЦРУ наняло для обучения ФОК. Тот самый, который на прошлой неделе рассказывал, как любит готовить барбекю для внуков в Техасе.
«Неустановленная вооружённая группа».
Она набрала номер начальника станции. Ответили после пятого гудка.
— Деревня Нзанга. Это наши люди. Что происходит?
— Ты ошибаешься, — голос был спокойным, почти скучающим. — Наши люди работают только с ФОК. ФОК не атакует мирных.
— ФОК не атакует. Но наши инструкторы могли. Или кто-то другой.
— Бет, посмотри на снимки внимательнее. Кто, по-твоему, убил этих людей? Русские. Это фальшивый флаг. Они же истребили деревню, чтобы свалить на повстанцев.
Она всмотрелась. Действительно, патроны на земле — российского производства. Форма у убитого инструктора — без опознавательных знаков, но на одном из трупов повстанца была нашивка, которую она видела в лагере Сапатера. И всё же что-то не сходилось.
— У меня есть доказательства, что это были русские, — продолжил голос. — Спутниковые снимки с другого ракурса, где видно технику ЧВК. Я перешлю их тебе. Но ты должна молчать. Это приказ.
Она получила снимки через час. На них действительно были броневики «Рубикона», стоящие в двух километрах от Нзанги за час до атаки. Неоспоримое доказательство. Или почти неоспоримое.
Бет позвонила Сапатеру.
— Что случилось в Нзанге?
Молчание. Потом его голос — глухой, усталый:
— Я не знаю. Это не мы.
— Твои люди там были?
— Мои люди — в лесу. Мои люди — воюют против русских. Мои люди — не убивают детей.
— Тогда кто?
— Я не знаю. Но если русские скажут, что это мы, все поверят. Американцы тоже поверят. И вы перестанете нам помогать. И мы умрём.
Она отключилась. Села на веранде, глядя, как солнце садится за горизонт, превращая небо в цвет запёкшейся крови. И поняла вдруг, что не знает, кому верить. Начальнику станции, который даёт приказы из Киншасы? Сапатеру, который ненавидит русских, но, возможно, ненавидит американцев не меньше? Волкову, который смотрит на неё с фотографий в новостях и кажется человеком, способным на всё?
Она не знала. И это незнание было хуже пули.
Москва, Никольская
Пока Катанга горела, в Москве, в закрытом клубе на Никольской улице, Сергей Волков играл в другую игру.
Клуб назывался «Фарватер» — входили по приглашениям, которые выдавались раз в год. Интерьеры были выдержаны в стиле русский ампир: тяжёлые портьеры, хрустальные люстры, картины с батальными сценами и портреты императоров, которые смотрели на гостей с высоты своих золотых рам. Настоящие хозяева этого места не афишировались, но Волков знал: здесь собирались люди, чьи решения меняли континенты.
Он приехал в семь вечера. Дюбуа ждал его в малом зале, с бутылкой коньяка 1978 года и дрожащими руками.
— Волков, я сделал всё, что вы просили. Американцы поверили в руандийский след. Они сейчас перебрасывают ресурсы из Ганы, оставляя Конго без прикрытия. Это ваш шанс.
Волков сел напротив, не снимая пальто.
— Я передумал, Фредерик.
— В каком смысле?
— В прямом. Сорок процентов — это слишком мало. Рынок растёт. Европа будет платить больше. Я нашел другого партнёра.
Дюбуа побледнел. Он хотел что-то сказать, но в этот момент дверь открылась, и вошёл мужчина в тёмном костюме без галстука. Азиатское лицо, короткая стрижка, глаза, которые ничего не выражали. Эмиссар китайской компании CMOC.
— Господин Чжан, — Волков поднялся. — Познакомьтесь. Это месье Дюбуа. Он думал, что будет вашим конкурентом.
Чжан кивнул, не глядя на Дюбуа.
— Сергей Владимирович, наше предложение остаётся в силе. Шестьдесят процентов кобальта. Оплата в юанях. Доступ к технологиям переработки. И гарантия, что Совбез ООН не примет резолюции против вашей компании.
Волков усмехнулся.
— Слышите, Фредерик? Шестьдесят процентов. Китайцы умеют торговаться. А вы только умеете проигрывать.
Дюбуа встал. Его трясло так сильно, что коньяк выплеснулся на скатерть.
— Вы не можете так поступить. У меня есть информация. Я расскажу всё в Брюсселе. Я расскажу про ваши контракты с американцами. Я расскажу про фальшивый флаг в Нзанге.
— Рассказывайте, — Волков не повысил голос. — Кто вам поверит? Вы — человек, который два месяца тайно встречался со мной. Вы — сообщник. А сообщники не рассказывают. Они молчат или исчезают.
Дюбуа вышел. Через два часа он был в аэропорту Шереметьево, с билетом на рейс в Брюссель. Самолёт взлетел в полночь.
Над Средиземным морем он исчез с радаров. Поиски не дали результата. Только масляное пятно в трёхстах километрах от побережья Турции и обломки, которые опознали как части частного самолёта.
Официальная версия: техническая неисправность.
Бет Шоу узнала об этом из новостей на следующее утро. Она сидела в своей палатке в Лубумбаши, пила холодный кофе и смотрела на экран, где лицо Дюбуа — молодое, уверенное, снятое год назад на конференции в Давосе — сменялось фотографией обломков.
Она набрала номер в Лэнгли. Трубку взяли после первого гудка.
— Дюбуа мёртв. Это Волков?
— Мы не знаем. Возможно. Но это не наша забота.
— Он мог рассказать о сделке.
— Он ничего не рассказал. Потому что мёртвые не говорят. А теперь, Бет, у меня для тебя новости. Ты отстранена от операции.
— Что?
— Приказ из Вашингтона. Твои методы признаны излишне рискованными. Сдай легенду. Передай связного в Киншасу. Через две недели рейс в Атланту.
— Но операция почти завершена. Ещё немного, и у нас будет компромат на Кабангу...
— Операция завершена, Бет. Ты просто не знаешь, чем она закончилась.
Связь оборвалась.
Она сидела в тишине, чувствуя, как мир вокруг неё трещит по швам. Отстранена. Через две недели в Атланту. А через две недели Волков будет контролировать треть мирового рынка кобальта, Кабангу — праздновать победу, и все они будут жить, как жили, только цифры на счетах изменятся.
Кто-то в этой игре выиграл. Но не она.
Нож в спину
Бет не улетела в Атланту.
Она отключила телефон, сожгла все документы на имя Анны Ковальчук и взяла такси до Киншасы. Дорога заняла двое суток — сначала через джунгли, потом через саванну, потом через трущобы, которые растянулись на десятки километров вокруг столицы. Она спала урывками, не снимая куртки, в которой был зашит пистолет.
В Киншасу она приехала на рассвете третьего дня. Город просыпался медленно, с кашлем старых автобусов и запахом жареных бананов. Она направилась в резиденцию Кабангу — не к официальному входу, а к чёрному, где слуги приносили продукты.
У неё был план. Единственный, который остался: убедить Кабангу, что Волков готовит переворот. Если министр поверит, он разорвёт контракт. Если нет — она ничего не теряла, потому что терять уже было нечего.
Она подкупила помощника Кабангу за тысячу долларов — огромную сумму, которую едва наскребла из своих сбережений. Помощник провёл её в резиденцию через кухню, мимо спящей охраны, мимо комнат, где стояли портреты президента и распятие, и остановился у двери кабинета.
— Десять минут, — прошептал он. — Не больше.
Бет вошла.
Кабангу сидел за столом, заваленным бумагами. Он был в халате, с немытой головой и красными глазами — не спал, вероятно, не одну ночь. Увидев её, он не удивился. Только спросил:
— Вы та американка, которая следила за мной в Брюсселе?
— Да, — сказала Бет, не видя смысла врать. — Меня зовут Элизабет Шоу. Я оперативник ЦРУ. И я здесь, чтобы предупредить вас: Волков готовит переворот.
Кабангу усмехнулся. Усмешка была горькой, усталой.
— Знаю.
— Что?
— Я знаю, что Волков меня предаст. Я знаю, что он уже ведёт переговоры с моими врагами. Я знаю, что вы, американцы, тоже меня предадите. Вопрос не в этом. Вопрос в том, кто предаст первым.
Бет подошла ближе. Пол под ногами скрипнул.
— Документы о вашей коррупции, которые опубликовала «Свободная пресса Конго» — это фальшивка. Частично. Часть настоящая, да. Но большая часть — подделка. ЦРУ пытается вас дискредитировать, потому что вы мешаете их сделке с Волковым.
— Сделке? — Кабангу поднял бровь.
— Именно. Волков продаёт кобальт не только китайцам. Двадцать процентов акций «Рудметалл Африка» уже переписаны на подставные фонды, которые контролируются американскими корпорациями. Вся операция ЦРУ здесь — не против Волкова. Против вас. Чтобы вы ушли, а на ваше место пришёл человек, который подпишет всё, что нужно.
Кабангу долго молчал. Потом открыл сейф, стоящий у стены, и достал папку. Толстую, кожаную, с золотым тиснением.
— Посмотрите.
Бет открыла папку. Внутри лежал контракт на английском и русском языках. Подписи Волкова и... представителя администрации президента США. Не министра, не чиновника из Госдепа. Человека из Белого дома, чьё имя она не решалась произнести вслух даже мысленно.
Дата была проставлена за месяц до начала операции в Катанге.
— Вы знали? — спросила она.
— Я знал, что вы все одинаковы, — ответил Кабангу. — Американцы, русские, китайцы, французы. Вы не держитесь за идеи. Вы держитесь за деньги. И я тоже. Просто я делал вид, что верю в независимость Конго. А вы делали вид, что верите в демократию. Теперь мы оба знаем правду.
Бет закрыла папку. Руки её тряслись.
— Что вы будете делать?
— Я уезжаю в Анголу. Сегодня вечером. Там у меня дом, счёт в банке и охранник, который не продаст меня за тысячу долларов. Волков получит Конго. Американцы получат свои двадцать процентов. Китайцы — шестьдесят. Европейцы — ничего. Африканцы — как всегда, трупы.
Он встал. Подошёл к окну. За стеклом занимался день — жёлтый, душный, полный пыли.
— Вы могли бы остаться, — сказал он, не оборачиваясь. — Продолжать бороться. Разоблачить всех. Но вы не останетесь. Потому что вы устали. Я вижу это. Вы устали врать себе.
Бет хотела сказать, что он неправ. Но он был прав.
Она вышла из резиденции через ту же дверь, через которую вошла. Солнце уже поднялось высоко, и тени от домов стали короткими, как обрезанные.
Последний бар в Лубумбаши
Через месяц Бет Шоу сидела в баре «У развилки» — единственном месте в Лубумбаши, где подавали настоящий виски и не спрашивали документов. Она была уволена из ЦРУ «по состоянию здоровья». Её легенда сожжена. Её имя в чёрном списке. Её сбережения ушли на такси и взятки.
На стойке перед ней стоял пустой стакан и телефон, который не звонил уже две недели.
Бар был почти пуст. Только бармен — огромный конголезец с лицом, покрытым шрамами от оспы — и двое мужчин в углу, которые пили пиво и играли в карты. Один из них, в выцветшей футболке с надписью «Brooklyn», вдруг поднялся и подошёл к ней.
Бет подняла глаза. Это был Байкал.
— Вы же мертвы, — сказала она.
Байкал усмехнулся. На его лице не было шрамов, но в походке чувствовалась хромота — левая нога не сгибалась в колене.
— Меня похоронили дважды. В первый раз — в ущелье. Во второй — в сводках. Но я жив. И у меня к вам предложение.
Он положил на стойку конверт. Толстый, из плотной бумаги, без обратного адреса.
— Сергей Владимирович предлагает работу. Честную. Без этого... театра.
Бет взяла конверт. Не вскрыла. Посмотрела на Байкала.
— Почему я должна вам верить?
— Не должны. Но вы всё равно возьмёте, потому что вам нечего терять. Как и мне. Мы оба пешки. Разница только в том, что пешки, которые знают, что они пешки, живут дольше.
Он развернулся и пошёл к выходу, припадая на левую ногу.
Бет осталась сидеть, сжимая конверт в руке. В баре было тихо. Только вентилятор гудел под потолком, разгоняя горячий, влажный воздух, который пах потом и кобальтовой пылью.
Она не открыла конверт в тот вечер.
Она открыла его на рассвете, когда поняла, что спать не будет. Внутри лежал билет на самолёт до Йоханнесбурга, паспорт на новое имя и записка, написанная от руки:
«Мы все служим призракам, Элизабет. Но призраки хотя бы не врут. Жду тебя в Цюрихе. С.В.»
Она спрятала билет в карман. Вышла из бара. Улица была пуста, только где-то далеко лаяла собака и над горизонтом вставало солнце — красное, тяжёлое, похожее на раскалённый кобальт.
Война за кобальт закончилась. Начиналась война за совесть проигравших.