Лариса стояла у окна и смотрела, как муж мнется в дверном проеме, перекатывая что-то во рту — не то слово, не то извинение. За окном моросил мелкий сентябрьский дождь, развозил по асфальту желтую листву, и казалось, что вся эта осенняя жижа просачивается прямо в квартиру, оседая липким налетом на отношениях, из которых давно выветрился кислород.
— Лар, ты только не кипятись, — Сергей поскреб щетину на подбородке с тем самым звуком, от которого у нее сводило скулы последние лет десять. Футболка «с воротником», которую он натягивал по привычке, даже не выходя из дома, топорщилась на животе, пуговица на уровне пупа предательски натянулась. — Тут такое дело… Иванна Степановна к нам перекантоваться хочет. Временно. У нее опять гипертонический криз, врачи велели полный покой и чтоб никаких нервов. Ну ты ж понимаешь…
Лариса не повернулась. Она разглядывала трещину на подоконнике — тонкую, почти незаметную, как волос. Если смотреть долго, можно представить, что это разлом тектонической плиты. Такой же, как в ее семейной жизни.
— Иванна Степановна, — произнесла она, пробуя имя на вкус, как прокисшее молоко. — Гипертонический криз — это когда давление скачет, да? А у меня, Сереж, даже не криз. У меня — падение. Обвал индекса человеческого терпения. И если мы сейчас не перестанем играть в странноприимный дом, я начну эвакуацию в одностороннем порядке.
— Ой, ну началось, — он скрестил руки на груди, защищаясь, но получилось жалко, как у спарринг-партнера, который уже в первом раунде пропустил сильный удар. — Это моя мать. Она тебе только добра желает. Ты для нее как дочь.
— Как дочь, говоришь? — Лариса резко развернулась. В руке у нее была чайная ложка, и она едва сдержалась, чтобы не запустить ее в этот засаленный воротник. — Когда дочь — это когда личные вещи не трогают без стука. А когда твоя мама в мое отсутствие проветривает постельное белье, потому что там «застоялась тяжелая энергетика» — это не дочь. Это инспекция по делам потусторонних сил.
Сергей вздохнул, как паровой котел, из которого выпустили лишний пар. Он всегда так делал перед тем, как соврать. Точнее, не соврать — «смягчить формулировку». Лариса знала этот звук наизусть.
— Ну, ей одиноко. Возраст уже. В поликлинику надо, анализы сдавать. Она недельку-другую, не больше. Тем более у нее сейчас ремонт в той квартире, трубы прорвало, соседей затопило, сам понимаешь… форс-мажор.
— У нее пожизненный форс-мажор, — отрезала Лариса, ставя ложку на стол с тихим, но зловещим стуком. — В прошлый раз она лечила мне суставы, просыпая соль в коридоре, чтобы я ходила и «ионизировалась». Я потом неделю выметала эти кристаллы, как соль земли. А еще раньше — помнишь? — она решила, что наш холодильник фонит, и переставила его в коридор, прямо к входной двери. Мы встречали гостей жопой морозильной камеры.
Сергей потер переносицу. Этот жест означал, что аргументов у него нет, но есть инерция движения, которую проще не останавливать.
— Ну переставила и переставила. Зато теперь мы знаем, что магнитные бури нам не страшны. Ты женщина умная, с чувством юмора. Чего ты заводишься?
— А ты мужчина с чувством чего? Социальной справедливости? — она шагнула к нему, и Сергей инстинктивно отступил на полшага. Лорин взгляд имел свойство материализоваться в тяжелые предметы. — Ты видишь, что творится? Эта квартира — моя. Куплена на мои деньги. За десять лет пахоты на двух работах, пока ты искал себя в веб-дизайне, барбершопах и охранных агентствах. Я пахала так, что шейные позвонки хрустели, как патроны в автомате. И теперь здесь будет командовать Иванна Степановна? С ее примочками, настойками и бесконечным сериалом про экстрасенсов?
Из глубины коридора, будто дождавшись своей реплики в театральной паузе, раздался пронзительный, хорошо поставленный голос. Иванна Степановна не умела говорить тихо. Она общалась так, будто вокруг шумит Ниагарский водопад, а до собеседника — метров триста.
— А че я, по-вашему, чужая, что ли? Сереженька — моя кровинушка! К Нинке в общагу я не поеду, у нее клопы и сосед-алкоголик, который воет на луну. Мне что, на лавочку идти, как бичухе? Пусть твоя краля не ерепенится. Подумаешь, цаца. Я ради сына вообще всем пожертвовала. А она даже ковшика для меня отдельного не может выделить. Ишь ты, барыня нашлась. Мы в отличие от нее не на дрожжах росли, нам и в общем котле нормально.
Лариса усмехнулась. Ковшик. Дело было не в ковшике. Дело было в том, что две недели назад Иванна Степановна начистила до зеркального блеска ее чугунную сковороду. Сковороду, которую нельзя было мыть с мылом. Которая пропитывалась маслом пять лет, на которой получались идеальные блины. Свекровь терла ее металлической губкой три часа, приговаривая: «Грязь вековая, аж черная. Ты посмотри, какая чистюля теперь. Сразу видно, что из приличного дома». Лариса тогда смолчала. Сковорода стала ржаветь.
— Сергунь, ты ей скажи! — донеслось из зала. — А то я сама зайду. У меня голос громкий, я по делу скажу.
Сергей набычился. Он всегда становился похож на обиженного подростка, когда не мог выбрать между мамой и женой. Вернее, выбор был сделан давно, просто он старательно делал вид, что все еще думает.
— Лар, ну давай не будем раздувать скандал на пустом месте. Ну поживет она до конца месяца. У нее стресс. После того, как она развелась с Юрием Петровичем.
— С Григорием Ильичом, — механически поправила Лариса, не глядя на мужа. — Юрий Петрович был четвертым. Он слинял в две тысячи седьмом, когда она записала его на прием к флебологу, а повела к экзорцисту. Перепутала клиники со сна. А Григорий Ильич — это тот, кому она не давала спать по ночам, проверяя его ауру на предмет измен. У него нервный тик развился, и он ушел жить в гараж. Ты хоть запоминай биографию матери.
Раздался звонок в дверь. Мелодичный, настойчивый, с переливами — Иванна Степановна еще в прошлый визит поменяла батарейки в звонке, потому что старый звук «давил ей на шишковидную железу».
Сергей оживился. Словно звонок был спасательным кругом.
— О! А это Нинка. Ну сеструха моя. Ты это, Лар… она тоже поживет чуток. У них с мужиком какая-то фигня вышла. Он на нее с ножом кидался, полицию вызывали. Ей отлежаться надо.
— С ножом, — повторила Лариса ледяным тоном. — А у нее что, кроме нашей квартиры, бункеров нет? Может, сразу участкового пригласить в гостиную? Поставим раскладушку. Будем чай пить с ОМОНом.
Она смотрела на мужа и понимала, что тот уже сдал ее. Сдал, как сдают ненужную вещь в комиссионку — не глядя, лишь бы место освободить для чего-то, что требует меньше ухода.
В прихожую ввалилась Нина. Раскрасневшаяся, в огромной бесформенной парке, из которой торчали тощие ноги в трениках с вытянутыми коленками. Она волокла за собой клетчатую сумку на колесиках и пахло от нее валокордином пополам с дешевыми сигаретами.
— Ой, здрасьте вам! Ларка, ты такая молодец, такая молодец! Спасительница ты наша! Я тебе тут варенья привезла из терна, сама крутила. И горчичники, если что — у тебя радикулит? Нет? Ну будут. В нашем возрасте у всех будут.
— В каком «вашем возрасте»? — переспросила Лариса. — Нина, мне тридцать семь. И радикулита нет. И гостей я не ждала.
— Ой, а че их ждать-то? — затараторила Нина, уже расстегивая парку и кидая ее прямо на стиральную машинку. — Гости — они как дети. Приходят, когда не просят. Ты ж не против? Мы тут тихонечко, как мышки. Ты нас и не заметишь. Серега, ну чё ты стоишь как истукан? Помоги сумки затащить, там еще мультиварка и постельное.
— Постельное? — эхом отозвалась Лариса.
— Ну да. Иванна Степановна сказала, у тебя наволочки синтетические, кожа не дышит. А я льняные прихватила, три комплекта. Будем меняться энергией. Сон крепче будет.
Лариса оглядела гостиную. На диване уже царственно расположилась свекровь, облаченная в ситцевый халат, расшитый диковинными павлинами. В руках у нее была чашка с отбитой ручкой — та самая, которую Лариса хотела выбросить год назад, но почему-то оставила. Иванна Степановна уже нашла ее в недрах шкафа и теперь пила из нее чай, картинно отставив мизинец. На журнальном столике появились горчичники, упаковка активированного угля, баночка с надписью «Мумиё алтайское» и пачка просроченного печенья «Юбилейное».
— А ты, я смотрю, расцвела, Ларисочка, — пропела Иванна Степановна, не глядя на невестку. — Щечки такие наливные стали. По-хорошему тебе б попоститься недельку, убрать отеки. Я тебе утром натощак святой водички дам. Семикаракорской. Очень хорошо шлаки вымывает.
— Мне не надо вымывать шлаки, — медленно, по слогам, чтобы не сорваться на крик, произнесла Лариса. — Мне надо, чтобы вы понимали слово «личные границы».
— Границы — это когда война, — наставительно подняла палец Нина, уже успевшая переодеться в домашние штаны. — А мы семья. Ты, Сережа, маманя, я — коллектив! Мы должны быть сплоченными. Вот у меня на тренингах личностного роста учат: чтобы прийти к успеху, надо размывать эго.
— О господи, — выдохнула Лариса и пошла в спальню.
Она закрыла дверь, но та не закрывалась плотно — год назад Сергей обещал починить защелку. И теперь в щель просачивались звуки чужой жизни, запахи камфорного масла и приторных духов, звон переставляемой посуды.
Она села на кровать, ту самую, с ортопедическим матрасом, который выбирала месяц и который теперь, по словам свекрови, «искривлял биополе». Под кроватью стоял старый чемодан — еще с тех времен, когда она ездила в командировки и была сама по себе. Легкая, свободная, никому ничего не должная. Чемодан был большой, кожаный. Интересно, подумала она, сколько туда влезет? Влезут ли туда все несбывшиеся надежды, отмененные отпуска, выплаченные кредиты и бессонные ночи, когда она слушала храп мужа и мечтала о тишине?
Дверь без стука приоткрылась. На пороге стояла Нина с блюдцем, на котором дымился какой-то бурый отвар.
— Лар, я тебе чайку принесла с душицей. У тебя глаз дергается. Это нервное. Надо попить травок и выговориться. Хочешь, я тебе гадание на кофейной гуще сделаю? У меня дар.
— У меня сейчас один дар, — тихо сказала Лариса. — Сдержаться и не наделать глупостей.
— Ой, да брось ты! — Нина плюхнулась на край кровати, даже не спросив разрешения. — Ты просто не привыкла к большой семье. Это же кайф! Всегда есть с кем поговорить, поплакаться, занять денег. Вот у тебя есть сто рублей до среды? А то мне в аптеку надо, за каплями. Я Сергею обещала отдать.
— Он тебе отдаст? С чего? С моей зарплаты? — Лариса повернула голову и посмотрела на золовку в упор. — Нина, послушай меня внимательно. У меня нет большой семьи. У меня была одна маленькая, но и ту я не смогла сохранить в трезвом уме. Вы мне не семья. Вы — стихийное бедствие с регистрацией по месту жительства.
— Фу, какая ты стала агрессивная. — Нина надулась и встала. — Тебя что, на работе травят? Или у тебя переходный возраст? Поздний?
— У меня переходный возраст длиною в десять лет, — сказала Лариса в закрывшуюся дверь.
Из гостиной доносились звуки настраиваемого телевизора. Иванна Степановна смотрела ток-шоу «Пусть балаболят», где обсуждали очередную измену и делали ДНК-тест прямо в студии. Крики телеведущего сливались с грохотом кастрюль — это Нина уже осваивала кухонный фронт.
— Лариса! — голос свекрови перекрыл шум, как сирена скорой помощи. — А у тебя случайно нет старого пледа? А то мне в ноги дует от окон. И я твои фикусы переставила, они стояли в зоне Кармического Застоя. Я тебе потом схему нарисую, куда цветы ставить, чтобы деньги шли. А то у вас с Сережей, как я посмотрю, дыра в бюджете.
— У нас не дыра в бюджете, — крикнула в ответ Лариса, не вставая с кровати. — У нас дыра в обороне. И вы в нее благополучно просочились.
В спальню влетел Сергей. Вид у него был затравленный, но довольный — как у пса, который стащил колбасу и надеется, что хозяин не заметит.
— Лар, ну ты чего разлеглась? Там мать хочет пельмени лепить. Семейный ужин. Иди помогай. Покажи, где фарш, где мука.
— Пельмени, — Лариса села. — Значит, пельмени. А ты, Сережа, когда в последний раз сам готовил? Ты хоть помнишь, где у нас мука? В каком шкафу? На какой полке? Хочешь, я тебе подскажу? На той, куда ты залезаешь раз в год, когда ищешь запасные ключи от машины, которую купил в кредит, но езжу на ней я.
— Ой, опять двадцать пять! — он махнул рукой. — Я тебе про семейный быт, а ты мне про какую-то муку. Это бабские дела.
— Бабские дела, — она поднялась с кровати, как поднимается боксер после нокдауна. — Это когда рожать, стирать, готовить и терпеть твою маму с ее астральными картами. А когда платить ипотеку и чинить протекающий кран — это, значит, общие, да? И ты в них участвуешь на правах почетного наблюдателя?
— Я не наблюдатель! — взвился он. — Я вчера мусор вынес!
— Один пакет. Из трех. И то потому, что Нина тебя попросила, а тебе было стыдно перед сестрой. А передо мной, значит, не стыдно?
В этот момент в спальню без стука вплыла Иванна Степановна собственной персоной. Павлины на ее халате колыхались, как живые. В руке она держала Ларисину косметичку.
— Ларисочка, я вот что хотела спросить. Это у тебя крем или маска для волос? А то я на носки нанесла, пятки горят огнем. Очень жжет. Это аллергия или так и должно быть?
Лариса медленно, почти по-змеиному, повернула голову. В руках свекрови был ее люксовый крем с ретинолом. Тот самый, который она заказывала через подругу из-за границы и ждала три месяца.
— Иванна Степановна, — голос Ларисы был ровным, но в нем звенел металл, от которого даже Сергей побледнел. — Вы нанесли на свои пятки мой крем для лица за девять тысяч рублей. И спрашиваете, должно ли жечь?
— А чего ты сразу в деньгах-то меряешь? — возмутилась свекровь. — Я ж хотела как лучше. Думала, смягчит. У тебя вон косметики полка, как в магазине. Не обеднеешь. Я между прочим в твои годы вообще «Детским кремом» мазалась и была красивее тебя.
— Мам, ну хватит, — пискнул Сергей.
— Что хватит?! — взвилась старуха. — Я ей добра желаю, а она свои банки жалеет. Эгоистка! Ты посмотри на нее — сидит в спальне, губы надула, как кукла резиновая. А мы для нее — обуза. А ты, сынок, тряпка. Не можешь бабу свою на место поставить. В доме должен быть хозяин.
— Хозяин? — Лариса расхохоталась. Это был смех, от которого мурашки бежали по коже. — А кто это? Может быть, вы? Или Сергей, который забыл, когда в последний раз приносил домой зарплату? Или Нина, которая приехала лечить нервы за мой счет? Кто хозяин? Я не вижу.
— Я могу уйти, — вдруг выдал Сергей. Он посмотрел на жену взглядом побитого щенка. — Хочешь, я уйду?
— Поздно, Сережа. — Лариса подошла к комоду и выдвинула ящик. — Уходить надо было три года назад, когда ты впервые привел маму «на денек», и она осталась на полгода. Или два года назад, когда ты прописал сюда Нину, потому что она поссорилась с квартирной хозяйкой. Или год назад, когда ты сказал, что нам надо «немного потесниться», а я нашла в своей ванной чужие мочалки. Ты не уйдешь. Тебе идти некуда. А вот я — уйду. Или, точнее, уйдете вы.
Она достала из ящика папку с документами. Открыла ее и аккуратно разложила на кровати бумаги.
— Свидетельство о собственности. Кредитный договор. Платежки за последние три года. Я платила за все. Я. Одна. Вы тут жили, ели, спали, мыли пятки моим кремом, переставляли мебель, воровали мою энергию и мое время. А теперь — баста.
Иванна Степановна попыталась что-то сказать, но Лариса жестом остановила ее.
— Завтра, — произнесла она ледяным тоном, — я вызываю грузчиков. Они вынесут ваши вещи, сумки, мумие, горчичники и клетчатую сумку Нины. Вы поедете к Нине в общагу, к клопам и соседу-алкоголику. Будете размывать свое эго и меняться энергией там. А Сергей поедет, куда захочет, но здесь его прописка закончилась. Юридически тут только я.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула Нина, появляясь в дверях с перекошенным лицом. — Мы же родные! Мы тебя любим! А ты нас на улицу, под дождь!
— На улице сентябрь, а не декабрь, — отрезала Лариса. — Не замерзнете. Зато я наконец отогреюсь. Свободны.
Она вышла из спальни, прошла на кухню, открыла холодильник и налила себе белого вина. Полного бокала. До краев. Руки дрожали, но это была дрожь облегчения. В гостиной стоял гвалт: Иванна Степановна рыдала, причитая о неблагодарной невестке, Нина судорожно собирала пакеты, а Сергей метался между ними, пытаясь всех успокоить. Голос его срывался:
— Мам, ну перестань! Нин, ты тоже! Лар, Лар, ну ты чего? Мы же все решим… это временно…
Временно. Какое емкое слово. Лариса отпила вина. Холодное, кисловатое, бодрящее. Она смотрела, как дождь бьет в стекло, и думала о том, что завтра купит новый замок. И новый плед. И никто не скажет, что от окна дует в ноги. И никто не попросит сто рублей до среды.
К полуночи они ушли. Собрали свои котомки, хлопнули дверью, оставив после себя запах корвалола и мокрых следов в коридоре. Сергей тоже ушел. Точнее, она его выставила. Он стоял на лестничной клетке, растерянный, с пакетом в одной руке и забытым телефоном в другой.
— Может, как-нибудь… ну… завтра поговорим? На свежую голову? — промямлил он.
— Завтра у меня йога, — сказала Лариса, закрывая дверь.
Она заперлась, прислонилась спиной к холодному металлу и медленно сползла на пол. И заревела. Но это были не слезы горя. Это были слезы очищения. Потому что впервые за много лет в ее доме не было ни единой чужой души. Только она, холодильник и тишина.
Утро следующего дня вползло в квартиру робким солнечным лучом, словно природа сама извинялась за вчерашнюю непогоду. Лариса проснулась поздно, без будильника, с чувством абсолютной пустоты в голове. Никто не двигал кастрюли, никто не пел по утрам «Ой, калина», как любила Иванна Степановна, никто не занимал ванную на сорок минут, оставляя после себя клубы пара и волосы в сливе.
Она босиком прошла на кухню, сварила себе кофе в чистой турке, без чьих-то рекомендаций по добавлению цикория для пользы желчного пузыря. Выпила его, глядя на свой собственный двор, на мокрые скамейки и редкие машины. Свобода пахла дорогим кофе и отсутствием чужих полотенец на батарее.
Казалось бы, живи и радуйся. Она даже позволила себе улыбнуться, листая ленту новостей и планируя, куда поедет в отпуск — одна, только она и море. Но жизнь, как опытный режиссер, любит третий акт.
В шесть часов вечера, когда Лариса домывала полы, решив стереть с паркета последние воспоминания о «великом нашествии», в дверь позвонили. Звонок был длинный, требовательный, казенный. Так звонят либо судебные приставы, либо бывшие родственники, которые не слышали слова «нет».
Лариса открыла. На пороге стояла холеная блондинка с химической завивкой и лицом женщины, которая точно знает, когда у оппонента обеденный перерыв, и звонит именно в этот момент, чтобы застать врасплох. Рядом с ней переминался с ноги на ногу парень лет четырнадцати, с брекетами, в огромных наушниках и с лицом, выражавшим вселенскую скуку пополам с презрением ко взрослому миру. В руках у пацана была спортивная сумка с надписью «Братство кожаного мяча».
— Здравствуйте, — улыбнулась блондинка профессиональной улыбкой риелтора, пытающегося продать затопленную квартиру. — Меня зовут Эльвира. Я первая жена Сергея. Не удивляйтесь. Мы развелись, но жизнь длинная. Вот, знакомьтесь — Денис. Ваш, так сказать, почти приемный сын. Сводный. Или как там сейчас по новому семейному кодексу.
Лариса открыла рот, но звук не шел. Она просто смотрела на эту парочку, как на внезапно материализовавшиеся последствия неудачного гороскопа.
— Вы, наверное, Эльвира, ошиблись подъездом, — наконец выдавила она. — Сергей здесь больше не проживает. И я не знаю ни про какого Дениса.
— А он и не проживает! — радостно сообщила Эльвира, бесцеремонно заглядывая через плечо Ларисы в прихожую. — Он у мамы, кажется. Но он сказал, что вы добрейшая душа, и квартира большая. А у нас, понимаете, форс-мажор. Я выхожу замуж за австрийца, а визу дали только мне. Денису нужно где-то перекантоваться на время оформления документов. Месяца два-три. Школа у вас хорошая, пятьдесят восьмая лицей-гимназия, я узнавала. Охрана, продленка, все дела. Сергей сказал, вы не откажете.
— Сергей сказал?.. — Лариса поняла, что ее голос звучит как заезженная пластинка, но ничего не могла с собой поделать. Внутри закипал вулкан, присыпанный пеплом вчерашнего вечера. Она-то думала, что извержение закончилось.
— Ну да, — подтвердила Эльвира, подталкивая парня в квартиру. — Вы же теперь свободная женщина, сама хозяйка. Сергей говорил, у вас гостевой режим. А ребенку нужно мужское воспитание. Хотя бы на пару месяцев. Вы не волнуйтесь, он тихий. Только интернет и еда. Денис, сними наушники, поздоровайся с тетей!
— Я не тетя, — механически ответила Лариса, но Денис уже просочился в коридор и встал там, уткнувшись в экран телефона. Сумка «Братство кожаного мяча» встала на место, где еще вчера стояли клетчатые баулы Нины.
— Я ему готовить не буду! — вдруг рявкнула Лариса. — И воспитывать не собираюсь. У меня нет педагогического образования. И, судя по всему, отсутствует ген милосердия. Он иссяк. Вычерпан до дна.
— Ой, да ладно вам, — Эльвира достала пудреницу и поправила макияж. — Ребенок взрослый. Ему ничего не надо. Покормить раз в день, проследить, чтобы уроки делал, и все. Я буду деньги на карту присылать. Ну, может, не каждый месяц, но вы же не обеднеете.
— Вы не понимаете. — Лариса встала в дверном проеме, перекрывая путь к отступлению и наступлению одновременно. — Я не обязана. Понимаете? Не-обя-зана. У меня нет алиментов, нет опеки, нет желания. Я только вчера вымела из этой квартиры его отца, его бабку и его тетку. Сегодня вы хотите, чтобы я взяла на воспитание его сына от первого брака? Завтра кто? Двоюродный дедушка из Саратова с аквалангом?
— У него нет дедушки с аквалангом, — спокойно заметил Денис, не отрываясь от телефона. — Он на рыбалке утонул. Еще в девяностых.
— Спасибо за уточнение, — ледяным тоном поблагодарила Лариса.
Эльвира перестала улыбаться. Она защелкнула пудреницу и посмотрела на Ларису цепким, оценивающим взглядом женщины, привыкшей продавать себя и других втридорога.
— Послушайте, Лариса. Я понимаю, у вас кризис. Но перед вами не котенок с улицы. Это сын вашего мужа. Каким бы козлом он ни был. У мальчика переходный возраст, ему нужен стабильный тыл. Его бабка с катушек съехала на экстрасенсах, а тетка в вечных долгах. Вы — единственный адекватный взрослый в этой семейке. Неужели у вас сердце не ёкнет?
— У меня не ёкает, у меня стучит. И оно стучит вам: «Уходите», — четко, разделяя слова, произнесла Лариса. — Я не социальная служба. Я не благотворительный фонд. Я бухгалтер. Я считаю дебет с кредитом, и у меня по жизни огромный минус от этой семьи. Я закрываю баланс.
Денис вдруг хмыкнул, не отрываясь от телефона. В этом хмыке было что-то неуловимо взрослое, циничное и усталое, как у мужика, прошедшего Крым и рым.
— Короче, мам, — сказал он, — поехали на вокзал. Я в Саратов, к бате. Он хоть и козел, но предупреждал, что эта тоже пошлет. И пошлет грамотно, с бухгалтерской точностью. Не, ну а че. Я б на ее месте тоже послал.
— Денис! — взвизгнула Эльвира. — Ты что несешь?!
— Правду несу. — Парень наконец поднял глаза. Они были серые, как у Сергея, но взгляд — колючий, цепкий. — Теть Ларис, вы извините. Я ей говорил, не надо к вам переться. Но она же у нас бизнес-леди, привыкла решать вопросы. Спасибо, что не обматерили. Это уже прогресс.
Он развернулся, взял свою дурацкую сумку с «Братством» и вышел за дверь, не попрощавшись. Эльвира, наградив Ларису взглядом, обещавшим все кары небесные, юркнула за ним.
Лариса закрыла дверь на ключ. Накинула цепочку, которую Сергей так и не поменял. Прислонилась к косяку и вдруг — расхохоталась. Хохот был нервный, с подвизгиванием, почти истеричный, но очищающий.
Она прошла на кухню, налила себе остатки вчерашнего вина и залпом выпила. Потом взяла телефон и удалила номер Сергея. Заблокировала в мессенджерах, соцсетях — везде, где только можно. Отписалась от его родственников, знакомых, коллег. Вычистила, как вирусную программу из браузера.
Села на диван. Одна. Впервые за долгое время — абсолютно, кристально одна. Только тиканье часов да шум холодильника.
Ей казалось раньше, что одиночество — это когда пусто. Но теперь она поняла: одиночество — это когда никто не берет без спроса твою косметичку. Когда не надо прятать любимую чашку. Когда не звонят в дверь в шесть вечера с чужими детьми и чужими проблемами.
Она откинулась на спинку дивана, закрыла глаза и улыбнулась.
Зазвонил телефон. Номер неизвестный.
Лариса сбросила. Телефон звякнул снова, пришло сообщение: «Ларисочка, это папа. Я в городе. Сергей сказал, у тебя можно перекантоваться. У меня операция на глазах, капать надо шесть раз в день. Ты же не откажешь старику?»
Лариса допила вино прямо из горлышка, поставила бутылку на стол, вытерла губы рукавом и набрала ответ:
«Откажу. Сережа ошибается. Можете ночевать у Сережи. Он теперь свободен. Как и я.»
Бросила трубку. Налила еще. И подумала, что свобода — это не когда тебя никто не трогает. Свобода — это когда ты научился говорить «нет» и не испытываешь по этому поводу ни стыда, ни вины, ни даже легкого сожаления. И это, пожалуй, самый важный навык, который она вынесла из этого брака. Дорогой навык. Очень дорогой. Но оно того стоило.
Конец.