Я узнала об этом случайно.
Пришла к Сергею на работу — хотела отдать термос, он с утра забыл его на кухонном подоконнике, а у него была дальняя командировка на следующий день, и он просил напомнить. Я не напомнила — просто привезла сама, решила заодно пройтись по Вайнера, зайти в «Читай-город». Апрель был сухой, почти тёплый, асфальт уже без песка.
Охранник на входе сказал, что Сергей Андреевич на перерыве — в курилке, во дворе. Я пошла через коридор с кадкой фикуса и стеклянными перегородками, за которыми сидели незнакомые люди в одинаково-серых пиджаках, и вышла через пожарную дверь во двор. Там стояли четверо. Сергей — спиной ко мне — и трое его коллег, я знала одного, Паша, крупный, лысоватый, — он первым меня заметил. Но Сергей ещё не видел.
Он как раз говорил.
— Нет, серьёзно, мужики. Зачем жениться, спрашиваете? Да жена дешевле любой прислуги! — он засмеялся, затянулся. — Приходишь домой — поел, рубашка выглажена, носки в одном месте лежат. И это всё молча, без счётчика. Попробуй найми домработницу — столько же обойдётся в месяц, да ещё фиг знает, что возьмёт.
Паша смотрел мимо него — на меня.
Я стояла у двери, держала термос двумя руками. Он был тёплый — я только что долила в него чай с дороги, в кафе напротив «Арены».
Сергей почувствовал взгляды, обернулся.
— Оль, — сказал он. Голос не изменился, только пауза была длиннее обычного. — Ты чего приехала?
— Термос забыл, — сказала я.
Протянула ему. Он взял. Коллеги смотрели в телефоны, в небо, в никуда — туда, куда смотрят, когда не хотят быть свидетелями.
— Спасибо, — сказал Сергей.
— Пожалуйста.
Я ушла.
Домой я ехала на трамвае — он шёл медленно, позвякивал на поворотах, в окне проплывали знакомые дома. У меня было странное ощущение, как бывает, когда слышишь что-то давно знакомое, но раньше не называла это словами.
Я работаю дома. Уже семь лет — сначала просто редактировала тексты на заказ, потом завела каналы, потом каналы стали приносить столько, что я перестала брать заказы на стороне. Сергей об этом знает, мы никогда это не скрывали, но как-то так вышло, что он стал называть это «твоя писанина» — без злобы, просто так, как говорят о чём-то несерьёзном. Хобби, которое неожиданно платит.
Его зарплата шла на коммуналку и продукты. Моя — на всё остальное. Ремонт в прошлом году — мои деньги. Поездка на море — мои. Новая стиральная машина, когда сломалась старая, — мои. Он про это знал, но мы как-то не складывали.
Я сложила теперь.
Дома я поставила чайник, вымыла кружку, которая с утра стояла в раковине. Потом открыла ноутбук и зашла в таблицу, которую веду для налоговой. Суммы там были конкретные, с копейками. Я посидела и посчитала — сначала за последние полгода, потом за год. Потом за три года, сколько помнила.
Получилось много.
Не в смысле хвастовства — просто в смысле факта.
Сергей пришёл в половину восьмого. Разулся в коридоре, повесил куртку. Я слышала всё это из кухни.
— Есть что поесть? — крикнул он.
— Суп на плите.
Он пришёл на кухню, налил себе, сел. Я сидела напротив с чаем, читала — вернее, делала вид, что читаю. Он ел молча. Суп был хороший, с перловкой, я варила его днём, пока писала — просто поставила на маленький огонь и забыла до готовности.
— Слушай, — сказал он после первой тарелки. — Ты не обиделась там? Ну, в курилке.
— Нет.
— Ну и хорошо. Это ж просто треп мужской, ты понимаешь. Никто всерьёз не...
— Я понимаю, — сказала я. — Я слышала не всё, только конец.
Это было враньё, но небольшое. Конец — это тоже правда.
Он кивнул, взял хлеб.
— Завтра во сколько выезжать? — спросил он.
Я молчала.
— Автобус в восемь пятнадцать, — сказал он. — Я сам, не надо.
— Я и не предлагала.
Он посмотрел на меня чуть внимательнее, но я уже снова смотрела в телефон.
Ночью я не спала — не из-за обиды, обида это другое, острее. Это было что-то вроде инвентаризации. Когда берёшь вещи со стеллажа, смотришь на каждую и думаешь: а зачем это стоит здесь?
Я думала о том, как устроена наша жизнь.
Сергей уходит в восемь, приходит в семь. В промежутке — моя работа, которую никто не видит. Тексты, которые я пишу с утра до вечера иногда, которые читают тысячи людей — чужих, незнакомых, — и которые платят мне за это исправно, каждый месяц. Это не хобби. Это производство. Просто оно происходит дома, в тишине, без офиса и совещаний, и поэтому Сергею кажется, что его нет.
Или не кажется. Может, он всё прекрасно знает — просто так удобнее.
«Жена дешевле прислуги» — это же не оговорка. Это концепция. Это то, как он про себя это называет, когда говорит честно. А со мной — иначе, помягче, с другими словами. Но суть та же.
Я лежала и смотрела в потолок. За окном шумела ночная машина, потом стихло. Сергей спал ровно, дышал спокойно — командировка завтра, ему надо выспаться.
Я думала: он сказал «жена дешевле прислуги». А я думаю иначе. Я думаю: я управляющая своим браком, но я пока не провела ни одного собеседования. Просто взяла первого, кто пришёл, и поставила его на ставку.
Вопрос не в обиде.
Вопрос в том, устраивает ли меня этот сотрудник.
Утром я встала раньше него. Сварила кофе, нарезала сыр. Не потому что должна — просто мне так удобнее, я всё равно встаю в шесть, у меня своя работа.
Сергей вышел в половину восьмого — с дорожной сумкой, в куртке. Взял кофе, бутерброд.
— Спасибо, — сказал он.
— Удачно съездить.
Он уже был в коридоре, уже одевался, когда сказал — через плечо, рассеянно:
— Ты бы написала что-нибудь про командировки, кстати. Про мужиков, которые ездят. Твоим читательницам, небось, интересно про таких.
Я улыбнулась. Он этого не видел.
— Подумаю, — сказала я.
Дверь закрылась.
Я вернулась на кухню, долила себе кофе, открыла ноутбук. У меня было три истории в работе — одна почти готова, две в черновиках. Я открыла новый документ.
Несколько секунд смотрела на пустую страницу.
Потом начала писать.
Не про командировки. Про другое — про то, что бывает, когда долго не считаешь. Когда кажется, что всё в порядке, а потом приходишь с термосом и слышишь, как тебя оценивают в рублях. Причём не твоих рублях — чужих, воображаемых, — потому что реальные считать никто не предлагал.
Я писала быстро, как всегда, когда тема живая.
К обеду текст был готов. Я перечитала, поправила начало, убрала одно лишнее слово в конце. Поставила в очередь на публикацию — через два дня выйдет.
Потом я открыла другую вкладку — там была таблица. Та самая, с суммами.
Я добавила новую строку. Написала дату. Написала: «Пересмотр условий».
Что это значит, я пока не решила.
Но строчка стояла — конкретная, с датой, как всё, что я делаю по делу.
Сергей вернулся через два дня. Загорелый — южная командировка, несмотря на апрель. Привёз коробку лукума, сказал: «Знал, что ты любишь».
Я люблю, это правда.
— Как съездил? — спросила я.
— Нормально. Устал. — Он сел на диван, вытянул ноги. — Дома хорошо.
— Дома хорошо, — согласилась я.
Я принесла ему чай. Не потому что должна — просто чайник уже кипел, мне всё равно было наливать.
Он пил чай, листал телефон. Я сидела напротив, работала — у меня было срочное, читатели ждут, алгоритмы не любят, когда долго молчишь.
— Что пишешь? — спросил он лениво, не отрываясь от телефона.
— Новую историю.
— Про что?
Я посмотрела на экран. История была про женщину, которая всю жизнь думала, что живёт в браке. А потом поняла, что работает управляющей в чужом проекте — без договора, без ставки, без права голоса на общем собрании.
— Про одну женщину, — сказала я. — Она разбирается в бухгалтерии.
— Ясно, — сказал он. — Твои любят такое.
— Любят, — согласилась я.
Публикация вышла на следующий день. К вечеру — восемьсот дочитываний, двести комментариев. Женщины писали: «Прямо про меня», «Господи, я тоже так живу», «Спасибо, я наконец поняла, почему меня это бесит».
Я читала комментарии, пила чай, отвечала — коротко, как всегда.
Сергей сидел рядом, смотрел футбол.
— Хорошо пошло? — спросил он, заметив, что я улыбаюсь.
— Хорошо.
— Молодец, — сказал он. Искренне, без иронии. Он умеет так.
— Спасибо.
Я не сказала ему ничего — ни про курилку, ни про то, что думала ночью, ни про строчку в таблице. Не потому что боялась или не нашла слов.
Просто я поняла одно: разговор имеет смысл, когда ты сначала сама для себя всё посчитала.
А я ещё считаю.
Медленно, аккуратно, с копейками — как привыкла.
Через неделю я открыла таблицу и добавила ещё одну строку.
Написала: «Разговор».
Поставила дату — не сегодняшнюю. Чуть позже.
Срок, который я себе дала.
Лукум был хорошим — рассыпчатым, с фисташкой. Я ела его по кусочку каждый день, пока не кончился.
Коробка теперь стоит на полке — красивая, с турецким орнаментом. Я её не выбросила.
Пока не решила, что с ней делать.
Я думала об этом ещё несколько дней — не постоянно, а так, краем, как думаешь о задаче, которую отложила на потом, но не забыла.
Мы с Сергеем прожили вместе одиннадцать лет. Не рекорд, но и не мало. Я помню, как мы переезжали в эту квартиру — тогда тут был старый паркет, скрипучий, и я стояла посреди пустой комнаты с коробкой книг и думала, что всё начинается. Он тогда был другим — или я так помню, что был другим. Внимательным, любопытным. Спрашивал, что я пишу, что читаю. Спорил со мной про книги, которые сам не читал, но про которые слышал.
Потом как-то перестал.
Не резко — постепенно, как выцветает занавеска на южном окне. Сначала немного, потом сильнее, и в какой-то момент смотришь и думаешь: а когда это произошло?
Я не знаю, когда. Может, когда у него стало больше работы. Может, когда у меня стало больше работы — и я перестала рассказывать, потому что было некогда. Может, просто так устроено: люди рядом привыкают друг к другу и начинают видеть не человека, а функцию.
Функция «жена» у него включала: ужин, чистые вещи, оплаченные счета в мобильном, запись к врачу, когда он сам забывает, присутствие рядом на диване по вечерам. Всё это я делала. Делаю. Не из страха — просто так сложилось, это удобно, это работает.
Но я ещё и работаю. Каждый день. С шести утра.
И эта часть как будто не входила в список.
Однажды — это было года три назад, я помню точно, потому что мы только сделали ремонт — к нам пришли его родители. Мама Сергея, Валентина Ивановна, хорошая женщина, из тех, кто приносит с собой пироги и сразу идёт смотреть, чисто ли в углах. Она прошла по квартире, кивнула — одобрила. Потом сказала мне: «Ты молодец, Оля. Дом держишь и ещё что-то своё пишешь. Хобби — это хорошо, отвлекает».
Я тогда улыбнулась и не ответила.
Сергей стоял рядом и тоже не ответил.
Хобби. Я тогда зарабатывала больше, чем он. Не намного — тысяч на двадцать, — но больше. Сейчас разрыв другой.
Я никогда не говорила ему суммы напрямую. Он видел карту, видел, что деньги есть, когда надо. Но мы никогда не сидели и не складывали. Мне казалось, что это лишнее — зачем считать, если всё в порядке. Теперь думаю, что это была ошибка. Не потому что он бы изменился — не уверена. Но я бы сама понимала яснее, что происходит.
Моя подруга Наташа развелась два года назад. Муж у неё был хороший — тихий, непьющий, аккуратный. Просто в какой-то момент она поняла, что живёт как будто одна, только с присутствием ещё одного человека в квартире. Она мне тогда говорила: «Понимаешь, Оль, он не плохой. Он просто... мебель. Красивая, удобная, но мебель».
Я тогда думала: ну это она преувеличивает. Всегда так кажется, когда устала.
Теперь не знаю.
Сергей — не мебель. Он разговаривает, шутит, иногда злится, иногда нежный. Но тот разговор в курилке — он был не со зла и не с умыслом. Он был искренний. Мужики в курилке не врут — там говорят то, что думают на самом деле. Без фильтра.
И он думает так.
Это факт, с которым надо что-то делать.
Я позвонила Наташе — просто так, давно не разговаривали. Она рассказывала про работу, про то, как съездила в Питер, про какого-то нового знакомого. Голос у неё был живой, быстрый.
— Ты как? — спросила она в конце.
— Нормально. Пишу много.
— Читала твой последний — про бухгалтерию в браке. Прямо в точку. Это откуда?
Я помолчала секунду.
— Из жизни, — сказала я.
— Ясно, — сказала она. Не стала спрашивать дальше — умная женщина, понимает, когда не надо.
Мы поговорили ещё немного и попрощались. Я пообещала заехать. Она сказала: жду.
Я положила телефон и посмотрела в окно. На улице шёл редкий дождь, тот апрельский, который ещё не знает — то ли снег, то ли так. Деревья во дворе уже с зеленью — маленькой, светлой, той, что бывает только в самом начале.
Мне нравится апрель. Всегда нравился.
Сергей пришёл с работы в семь. Был в хорошем настроении — что-то там решилось, какой-то вопрос по проекту. Рассказывал за ужином, я слушала, спрашивала.
— Ты сегодня много написала? — спросил он.
— Да. Три материала закрыла.
— Хорошо, — кивнул он. — Устала?
— Немного.
— Давай в кино сходим в выходные. Давно не ходили.
— Давай.
Он взял мою руку через стол. Просто так, на секунду.
— Рад, что вернулся, — сказал он.
Я не ответила словами. Просто не убрала руку.
Это тоже была правда — не вся, но часть.
Вечером, когда он уснул, я снова открыла ноутбук. Не работать — просто сидела. Смотрела в таблицу. Строчка «Разговор» с датой через две недели никуда не делась.
Я думала: о чём разговор. О деньгах? Нет, не только. О словах в курилке? Нет, они были симптомом, не болезнью.
О том, как мы видим друг друга.
Вот о чём.
Он видит жену, которая дома. Полезную, экономную, свою. Это не плохо — он её любит, эту жену. Но он не видит человека с работой, с деньгами, с проектом, который кормит половину бюджета. Или видит — но не считает нужным это называть.
А я — что вижу я?
Мужа, который работает, устаёт, привозит лукум, иногда берёт за руку. Который говорит плохие слова в курилке — не потому что злой, а потому что так проще думать о браке, когда стоишь с сигаретой среди таких же.
Он не враг. Он просто привык.
Вопрос: хочу ли я, чтобы он продолжал.
Я закрыла таблицу. Открыла новый документ.
Написала: «Что я хочу».
Смотрела на это долго. Потом начала перечислять — не для читателей, для себя. Пункты без красоты, без литературы. Просто список.
Первое: чтобы он знал, сколько я зарабатываю. Не для хвастовства — просто чтобы знал. Это факт нашей жизни, который мы оба делаем вид, что не важен.
Второе: чтобы то, что я делаю, называлось работой. Не «писанина», не «хобби». Работа. Каждый день, с шести утра, семь лет.
Третье...
Я остановилась на третьем. Долго думала, что там.
Потом написала: чтобы он разговаривал со мной в курилке так же, как дома.
Не «жена дешевле прислуги» — а «моя жена работает, у неё свой проект, она молодец».
Просто это.
Список я не удалила. Сохранила в отдельную папку, не в рабочую — в личную, которую никто не видит.
Потом посмотрела на строчку с датой.
Две недели.
Я умею ждать — у меня в работе всегда несколько историй одновременно, я знаю, что торопиться нельзя. Спешка портит текст. Спешка вообще портит много чего.
Я закрыла ноутбук и легла.
Сергей спал. Дышал ровно.
За окном уже не было дождя — небо очистилось, и в форточку тянуло тем особым апрельским воздухом, влажным и острым, который ни с чем не спутаешь.
Я лежала и думала: может быть, всё будет хорошо. Может быть, мы поговорим, и он скажет: я не думал, что так говорю. Или: я не понимал, как это выглядит. Или просто: прости.
Бывает так.
А может быть, не будет.
Это я тоже знаю.
Жизнь — не мой канал. Тут я не управляю ни заголовком, ни развязкой.
Но кое-что в моих руках.
Всегда было.
Утром я встала в шесть, как обычно. Поставила чайник. Пока закипал — заглянула в таблицу. Строчка с датой стояла на месте.
Потом открыла рабочий файл и начала писать.
История была про женщину, которая долго думала, что живёт в чужом сценарии. А потом однажды утром поняла, что сценарий — её. Что он всегда был её.
Просто она не смотрела на титры.
Текст шёл легко — такое бывает, когда знаешь, про что пишешь, по-настоящему знаешь, не умом, а как-то иначе, глубже.
Я писала и пила чай.
Я думала об этом ещё несколько дней — не постоянно, а так, краем, как думаешь о задаче, которую отложила, но не забыла.
Мы с Сергеем прожили вместе одиннадцать лет. Не рекорд, но и не мало. Я помню, как мы переезжали в эту квартиру — тогда тут был старый паркет, скрипучий, и я стояла посреди пустой комнаты с коробкой книг и думала: всё начинается. Он тогда был другим — или я так помню, что был другим. Внимательным, любопытным. Спрашивал, что я пишу, что читаю. Спорил про книги, которые сам не читал, но про которые слышал.
Потом как-то перестал.
Не резко — постепенно, как выцветает занавеска на южном окне. Сначала немного, потом сильнее, и в какой-то момент смотришь: а когда это случилось?
Не знаю. Может, когда у него стало больше работы. Может, когда у меня стало больше работы — и я перестала рассказывать, потому что было некогда. Может, просто так устроено: люди рядом привыкают друг к другу и начинают видеть не человека, а функцию.
Функция «жена» у него включала: ужин, чистые вещи, запись к врачу, когда он сам забывает, присутствие на диване по вечерам. Всё это я делала — не из страха, просто так сложилось, это работало.
Но я ещё и работаю. Каждый день, с шести утра.
И эта часть как будто не входила в список.
Однажды — это было года три назад, мы только сделали ремонт — к нам пришли его родители. Мама Сергея, Валентина Ивановна, хорошая женщина, из тех, кто приносит пироги и сразу идёт смотреть, чисто ли в углах. Прошла по квартире, кивнула. Потом сказала: «Ты молодец, Оля. Дом держишь и ещё что-то своё пишешь. Хобби — это хорошо, отвлекает».
Я тогда улыбнулась и не ответила.
Сергей стоял рядом и тоже не ответил.
Хобби. Я тогда зарабатывала больше, чем он. Не намного — тысяч на двадцать, — но больше. Сейчас разрыв другой.
Я никогда не говорила ему суммы напрямую. Он видел карту, видел, что деньги есть, когда надо. Но мы никогда не складывали. Мне казалось — зачем считать, если всё в порядке. Теперь понимаю: это была ошибка. Не потому что он бы изменился — не уверена. Но я бы сама видела яснее.
Моя подруга Наташа развелась два года назад. Муж у неё был хороший — тихий, непьющий, аккуратный. Просто в какой-то момент она поняла, что живёт как будто одна, только с присутствием ещё одного человека в квартире. Она говорила: «Оль, он не плохой. Он просто мебель. Красивая, удобная — но мебель».
Я тогда думала: она преувеличивает. Всегда так кажется, когда устала.
Теперь не знаю.
Сергей — не мебель. Он разговаривает, шутит, иногда злится, иногда нежный. Но тот разговор в курилке — он был не со зла. Он был искренний. Мужики в курилке не врут — там говорят, что думают на самом деле. Без фильтра.
И он думает так.
Это факт, с которым надо что-то делать.
Я позвонила Наташе — просто так, давно не разговаривали. Она рассказывала про работу, про Питер, про нового знакомого. Голос живой, быстрый.
— Ты как? — спросила она в конце.
— Нормально. Пишу много.
— Читала твой последний — про бухгалтерию в браке. Прямо в точку. Откуда?
Я помолчала секунду.
— Из жизни, — сказала я.
— Ясно, — сказала она. Не стала спрашивать дальше — умная женщина.
Мы попрощались. Я пообещала заехать. Она сказала: жду.
Я положила телефон и посмотрела в окно. На улице шёл редкий дождь, тот апрельский, который ещё не решил — то ли снег, то ли так. Деревья во дворе уже с зеленью — маленькой, светлой, той, что бывает только в самом начале.
Мне нравится апрель. Всегда нравился.
Сергей пришёл с работы в хорошем настроении — что-то решилось по проекту. Рассказывал за ужином, я слушала.
— Ты сегодня много написала? — спросил он.
— Три материала закрыла.
— Хорошо. Устала?
— Немного.
— Давай в кино сходим в выходные. Давно не ходили.
— Давай.
Он взял мою руку через стол. Просто так, на секунду.
— Рад, что вернулся, — сказал он.
Я не убрала руку.
Это тоже была правда — не вся, но часть.
Вечером я снова открыла ноутбук. Не работать — просто сидела. Смотрела в таблицу. Строчка «Разговор» с датой никуда не делась.
Я думала: о чём разговор. О деньгах? Нет, не только. О словах в курилке? Нет, они симптом, не болезнь.
О том, как мы видим друг друга.
Вот о чём.
Он видит жену, которая дома. Полезную, экономную, свою. Это не плохо — он её любит, эту жену. Но он не видит человека с работой, с проектом, с деньгами, которые идут в общий бюджет. Или видит — но не считает нужным это называть.
А я — что вижу я?
Мужа, который работает, устаёт, привозит лукум, иногда берёт за руку. Который говорит плохие слова в курилке — не потому что злой, а потому что так проще думать о браке, когда стоишь с сигаретой среди таких же.
Он не враг. Он просто привык.
Вопрос: хочу ли я, чтобы он продолжал.
Я закрыла таблицу и открыла новый документ.
Написала: «Что я хочу».
Смотрела на это долго. Потом начала перечислять — не для читателей, для себя. Пункты без красоты.
Первое: чтобы он знал, сколько я зарабатываю. Не для хвастовства — просто чтобы знал. Это факт нашей жизни, который мы оба делаем вид, что не важен.
Второе: чтобы то, что я делаю, называлось работой. Не «писанина», не «хобби». Работа. Каждый день, с шести утра, семь лет.
Третье — я остановилась на третьем надолго. Думала, что там.
Потом написала: чтобы он говорил обо мне в курилке так же, как дома. Не «жена дешевле прислуги» — а «моя жена работает, у неё свой проект».
Просто это.
Список я сохранила в личную папку — не рабочую. Потом посмотрела на строчку с датой.
Две недели.
Я умею ждать. В работе у меня всегда несколько историй одновременно, я знаю, что торопиться нельзя. Спешка портит текст. Спешка вообще портит много чего.
Я закрыла ноутбук и легла.
Сергей спал. Дышал ровно.
За окном уже не было дождя — небо очистилось, и в форточку тянуло тем апрельским воздухом, влажным и острым, который ни с чем не спутаешь.
Я лежала и думала: может быть, всё будет хорошо. Может быть, мы поговорим, и он скажет что-нибудь настоящее. Или просто: прости.
Бывает так.
А может быть, не будет.
Это я тоже знаю.
Жизнь — не мой канал. Тут я не управляю ни заголовком, ни развязкой.
Но кое-что в моих руках.
Всегда было.
Утром я встала в шесть. Поставила чайник. Пока закипал — открыла таблицу. Строчка с датой стояла.
Потом открыла рабочий файл.
История шла легко — такое бывает, когда знаешь, про что пишешь, по-настоящему, не умом, а как-то глубже.
Я писала и пила чай.
За окном разгорался апрель — медленный, настоящий, никуда не спешащий.
Лукум кончился вчера.
Коробка с турецким орнаментом стоит на полке.
Через несколько дней я поняла, что откладываю разговор не потому что боюсь — а потому что всё ещё думаю.
У меня есть такая привычка: прежде чем писать важный текст, я долго хожу вокруг него. Не записываю, просто думаю — в душе, в транспорте, пока варится суп. И когда наконец сажусь, уже знаю, с чего начать. Не всегда с первого слова — но знаю, что главное.
С Сергеем я так же.
Хожу вокруг. Думаю. Примеряю разные слова.
«Я слышала, что ты сказал в курилке» — слишком обвинительно.
«Мне нужно тебе кое-что сказать» — слишком торжественно.
«Давай поговорим о том, как устроена наша жизнь» — это ближе. Это без драмы, по-деловому, как я умею.
Мы оба умеем говорить о деле. Это у нас всегда получалось — про квартиру, про ремонт, про отпуск. Может, и про это получится.
А может, он скажет: ты серьёзно? Из-за слов в курилке? Мужицкая болтовня, Оль, не бери в голову.
Тогда я покажу таблицу.
Не для скандала — просто как факт. Вот цифры. Посмотри.
Я не знаю, что будет дальше после этого. Не знаю, изменится ли что-то. Я вообще не очень верю, что люди меняются от одного разговора.
Но я верю, что разговор — это начало. Или конец. Зависит от того, кто и как слышит.
Дата в таблице стоит.
Я подожду.