— Кать, нам нужно поговорить об этой квартире.
Екатерина стояла у плиты и помешивала суп. Обычный борщ, который она варила каждую осень, когда начинало холодать. Свёкла в этот раз попалась крупная, сладкая, и кухня пахла чем-то домашним, почти детским. За окном шёл дождь. Не сильный, а такой, ноябрьский: мелкий, въедливый, будто кто-то специально сеял его через сито.
— Я слушаю, — сказала она, не оборачиваясь.
Андрей вошёл в кухню и сел на своё место. Всегда на своё место. Тридцать лет он садился именно на этот стул, у окна, и именно так складывал руки на столе: левая поверх правой. Екатерина знала каждое его движение. Знала, как он откашливается, когда собирается сказать что-то важное. Вот и сейчас откашлялся.
— Мне подвернулось дело, — начал он. — Серьёзное дело. Хорошие люди, проверенные. Нужен стартовый капитал.
— Сколько? — спросила она, всё ещё глядя в кастрюлю.
— Ну, вот в этом и вопрос. Квартиру надо продавать.
Ложка замерла.
Екатерина сделала глубокий вдох. Потом ещё один. Дождь за окном не прекращался. Капли стучали по карнизу, и в этом звуке было что-то монотонное, успокаивающее, почти гипнотическое. Она сосчитала про себя до пяти. Старая привычка, ещё со времён работы в школе, когда нужно было не сорваться на шумный класс.
— Андрей, — сказала она ровно, — это моя квартира.
— Ну вот, начинается. — Он усмехнулся. Она слышала это по голосу, не видя лица. — Мы же семья, Кать. Какая «моя», какая «твоя». Мы тридцать лет вместе.
— Тридцать лет, — повторила она тихо.
Она выключила огонь под кастрюлей. Повернулась. Вытерла руки полотенцем и посмотрела на мужа. Андрей был по-прежнему хорош собой. Это всегда было его главным капиталом: внешность. Широкие плечи, светлые глаза, ямочка на подбородке. В пятьдесят четыре года он выглядел моложе. Он всегда выглядел моложе своих лет, потому что никогда особенно не напрягался.
— Расскажи мне про это дело, — сказала она.
И он рассказал. Долго, обстоятельно, с воодушевлением, которое она не видела у него уже лет десять. Какой-то его знакомый, Витёк или Валерик, открывал производство. Что именно за производство, Андрей объяснял туманно: то ли стройматериалы, то ли что-то с деревом. Нужно было войти в долю. Сумма требовалась крупная. И быстро.
Екатерина слушала и смотрела в окно. Там, за стеклом, качалась ветка старой липы. Листьев на ней почти не осталось, только несколько штук держались упрямо, коричневые, скрученные. Она подумала о том, как покупала эту квартиру. Мама тогда уже плохо ходила. После того как продали хрущёвку на Садовой, деньги нужно было вложить быстро, пока не обесценились. Она сама ездила к риелторам, сама выбирала, сама подписывала бумаги. Мама сидела в комнате у сестры и плакала от радости, что доченька наконец-то будет жить в нормальном месте.
Андрей тогда болел. Или говорил, что болел.
— ...понимаешь, это шанс, который раз в жизни бывает, — говорил он сейчас, и голос его звучал убедительно. Он умел говорить убедительно.
— У тебя было много таких шансов, — сказала она.
Он осёкся.
— Кать...
— Курсы менеджеров в две тысячи восьмом. Потом перепродажа машин. Потом ремонтная бригада, которую ты собрал с Лёшкой. Потом было что-то с рыбой, я уже не помню.
— Ну, то другое было. А тут...
— И всякий раз ты находил причины, почему не получилось. — Она говорила без злобы, просто перечисляла факты, как зачитывают список покупок. — Рынок упал. Партнёр подвёл. Время неподходящее.
Андрей нахмурился. Он не любил, когда его перебивали. Тем более фактами.
— Ты никогда не верила в меня, — сказал он. В его голосе появилась та самая обида, которую Екатерина знала наизусть. Обида как инструмент. Обида, после которой она обычно начинала успокаивать, оправдываться, искать компромисс.
Но сегодня что-то было иначе.
— Я слушаю тебя уже двадцать минут, — сказала она. — Я ни разу не перебила. Я хочу понять одно: ты серьёзно предлагаешь продать квартиру, которую я купила на деньги от продажи маминого жилья, чтобы вложить в дело с каким-то Витьком?
— Валерик, — поправил он. — И он нормальный мужик.
— Андрей.
— Что — Андрей?
— Ты помнишь, что мы подписывали брачный договор?
Пауза. Недолгая, но Екатерина успела заметить, как у него чуть дёрнулась щека.
— Ну, подписывали. Давно уже. Это же формальность была.
— Это не формальность. Это юридический документ. Согласно которому всё имущество, приобретённое на личные средства одного из супругов, является его личной собственностью. Квартира оформлена на меня. Куплена на мои деньги. Ты не имеешь к ней никакого отношения.
Она произнесла это спокойно. Даже слишком спокойно, наверное. Андрей смотрел на неё с тем выражением, которое она у него видела редко: растерянность, быстро переходящая в раздражение.
— Ты это сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
— Кать, мы же семья...
— Ты уже это говорил.
Он встал. Прошёлся по кухне. Взял с подоконника яблоко, покрутил в руках, положил обратно. Дождь за окном усилился. Теперь он барабанил по стеклу настойчиво, и в этом была какая-то поддержка, как будто кто-то отбивал ритм специально для неё.
— Ладно, — сказал Андрей и сел обратно. Голос его изменился. Стал тише и как-то суше. — Ладно, раз ты так. Тогда я скажу тебе кое-что ещё. Всё равно уже говорить надо.
Екатерина ждала.
Он долго смотрел в стол. Потом поднял глаза.
— Я не один.
Тишина на кухне была почти осязаемой. Слышался только дождь и где-то в глубине квартиры тихий гул холодильника «Бирюса», которому было уже лет двенадцать, но который всё никак не собирался ломаться.
— Понятно, — сказала Екатерина.
— Ты даже не спросишь ничего?
— А что я должна спросить?
Он, кажется, ожидал чего-то другого. Слёз, наверное. Или повышенного голоса. Или того, чтобы она начала допытываться, кто, как, когда, давно ли. Екатерина знала этот сценарий. Она видела его в кино, читала в книжках. Женщина кричит, бьёт посуду, выбегает из комнаты. Или, наоборот, падает на стул и закрывает лицо руками.
Она не сделала ни того, ни другого. Она просто стояла и смотрела на мужа. Смотрела внимательно и как-то отстранённо, будто видела его первый раз.
— Ей двадцать восемь, — сказал он. И в этом тоже был инструмент. Ударить и посмотреть, как больно.
— Двадцать восемь, — повторила Екатерина. Не как вопрос. Просто повторила.
— Мы серьёзно. Понимаешь, Кать? Это не просто так. Я хочу начать всё заново. Поэтому и квартира нужна. Стартовать нормально.
И вот тут она почувствовала что-то. Не боль. Не то холодное и пустое, что бывает от сильного потрясения. Что-то другое. Почти физическое: как будто внутри, где-то в районе солнечного сплетения, что-то отпустило. Натянутая годами струна вдруг перестала звенеть.
Она подошла к столу и убрала яблоко с подоконника в вазу. Потом поставила на плиту чайник. Всё это она делала спокойно, почти методично.
— Андрей, — сказала она наконец.
— Что?
— Ты серьёзно думал, что я отдам тебе квартиру?
— Ну, мы могли бы поговорить...
— Мы говорим уже полчаса. — Она посмотрела на него прямо. — Слушай меня внимательно. Эту квартиру я купила на деньги от продажи хрущёвки, в которой выросла. На деньги, которые моя мама копила всю жизнь. Ты к этим деньгам не имел никакого отношения. Ты к этой квартире не имеешь никакого отношения. У нас есть брачный договор, который это подтверждает. Если хочешь, можешь поговорить с юристом. Он тебе скажет то же самое.
Андрей открыл рот.
— Я не договорила, — сказала она. — Насчёт твоей... ситуации. Это твоё дело. Совершенно твоё. Я не собираюсь обсуждать, кто она, сколько ей лет и что ты там с ней планируешь. Это больше меня не касается. Но вот что меня касается: ты сидишь на кухне в моей квартире и рассказываешь мне об этом с таким видом, будто делаешь одолжение.
— Кать, я просто честно...
— Я не закончила. — Голос её был ровным, как лёд на первом морозе. Тонким, но крепким. — Ты хочешь начать всё заново, ты сам сказал. Прекрасно. Начинай. Но без этой квартиры. Она не твоя.
Андрей смотрел на неё. В его глазах была растерянность, которую он ещё пытался скрыть за привычным раздражением.
— Ты понимаешь, что я сделал? Я же честно тебе сказал, не скрывал...
— Ты сказал честно потому, что хотел продать квартиру, — перебила она. Первый раз перебила за весь разговор. — Не потому что совесть мучила. Если бы квартиры не было в планах, ты бы ещё год молчал. Или два.
Он не ответил. Потому что ответить было нечего.
Чайник засвистел. Она взяла его, налила воды в кружку, бросила пакетик с чаем. Всё спокойно. Руки не дрожали. Это было почти удивительно. Она ожидала, что руки будут дрожать.
— И что теперь? — спросил Андрей. В его голосе наконец-то не было ни обиды, ни воодушевления. Просто вопрос.
— Теперь ты собираешь вещи, — сказала она. — Сегодня. Не завтра, не послезавтра. Сегодня.
— Кать...
— Ты сказал, что хочешь начать всё заново. Начинай. Я не буду тебе мешать. Но ты уходишь из этой квартиры.
— Куда? — спросил он. И в этом вопросе было что-то такое, что в другое время, наверное, тронуло бы её. Растерянный мужчина за кухонным столом. Немолодой уже, в общем-то, мужчина, который привык, что всё как-нибудь само устроится.
Но не сегодня.
— Не знаю, — ответила она честно. — Это не моя задача. К своей молодой подруге, к другу Валерику, в гостиницу. Это твой выбор. У тебя есть вечер.
Она взяла кружку с чаем и вышла из кухни.
Прошла в комнату. Опустилась в кресло у окна. Здесь было темнее, чем на кухне, и дождь был слышен лучше. Он бил по стеклу уже почти в полную силу, осенний, злой дождь. Такой, который в детстве было приятно переждать дома, под одеялом, с книжкой.
Екатерина обхватила кружку ладонями. Чай был горячим. Она сидела и смотрела в темноту за окном и думала.
Не о том, что сейчас делает Андрей на кухне. Не о том, что будет с ним дальше. Она думала о маме. О той осени, когда мама подписывала бумаги на продажу хрущёвки на Садовой и плакала, но говорила, что это правильно, что так надо, что Катеньке нужно жить нормально. Мама тогда уже плохо видела. Подписывала бумаги, почти тыкая ручкой наугад. И улыбалась сквозь слёзы.
Та квартира. Три комнаты, балкон, который всю жизнь протекал. Кот по имени Борис, который жил у них лет шестнадцать и умер на маминых коленях. Запах пирогов с капустой по воскресеньям. Полка с книгами, которую отец сколотил сам, криво, но крепко, и которая простояла до самого конца.
Та квартира превратилась в эту. В квадратные метры, в документы, в её имя в свидетельстве о собственности. Андрей тогда ещё пошутил, что надо оформить на двоих. Она промолчала. Просто оформила на себя. И брачный договор подписали тоже тогда, на волне каких-то других разговоров, по совету её подруги Лены, которая работала нотариусом. Андрей подписал легко, не читая. Сказал, что это формальности.
Формальности.
Из кухни доносился звук передвигаемого стула. Потом тишина. Потом шаги по коридору.
Андрей заглянул в комнату.
— Кать. Давай поговорим нормально. Ну как взрослые люди.
Она обернулась. Посмотрела на него.
— Мы и говорим нормально, — сказала она. — Я тебя прекрасно слышу. И ты меня, думаю, тоже.
— Не так же всё. Тридцать лет всё-таки. Нельзя вот так, за один вечер...
— Андрей. — Она произнесла его имя спокойно, но в этом спокойствии было что-то такое, что он замолчал. — Ты сам сделал «вот так». Не я. Ты пришёл и сказал, что хочешь продать мою квартиру. Что у тебя есть другая женщина. Что хочешь начать заново. Всё это сказал ты. Я тебя не просила. Я только сказала в ответ, что эта квартира не твоя. И что ты можешь идти туда, куда собирался. Где здесь что-то «не так»?
Он молчал.
— Вот именно, — сказала она и снова повернулась к окну.
Шаги ушли. Где-то хлопнула дверь шкафа. Потом в ванной зашумела вода. Потом снова шаги, тяжелее.
Она сидела и пила чай. Он остывал в кружке, становился чуть терпче. За окном ветка липы раскачивалась под дождём, и те последние листья, которые ещё держались, наконец-то отпустили. Один за другим. Тихо, без сопротивления.
Екатерина наблюдала за этим и думала о разном. О том, что давно не звонила Лене. О том, что в холодильнике стоит борщ, который никто сегодня не съест. О том, что у неё завтра с утра встреча по работе, и надо не забыть взять папку с документами. Мысли были будничными, почти странно будничными для такого вечера. Но она не пыталась их прогнать. Пусть. Пусть будут такие мысли. Иногда самые важные вещи происходят на фоне совершенно обычных.
Психология женщины в пятьдесят два года такова, что она уже умеет разделять. Не отключаться, нет. Просто разделять: вот это большое и важное, и оно есть, оно случилось. И вот это маленькое и повседневное, и оно тоже есть, и никуда не делось. Оба этих мира существуют одновременно, и не надо выбирать между ними прямо сейчас.
Потом она встала. Прошла на кухню. Налила ещё чаю.
На столе лежало яблоко, то самое, которое Андрей крутил в руках и положил обратно. Она взяла его и откусила кусок. Яблоко было кислым, осенним.
Вернулась в коридор.
Андрей стоял у входной двери. В руках он держал дорожную сумку и чёрный мусорный пакет, в который судя по всему запихнул что-то объёмное. Куртка была уже надета.
Они посмотрели друг на друга.
Тридцать лет. Екатерина подумала о том, что должна была бы сейчас чувствовать что-то грандиозное. Но чувствовала она в основном усталость. Тихую, старую усталость, которая накапливается годами и которую перестаёшь замечать, как перестаёшь замечать фоновый шум в комнате. И только когда он наконец прекращается, понимаешь, что он был.
— Кать, — сказал Андрей. — Я... ну.
— Иди, Андрей, — сказала она.
— Мы ещё поговорим. Трезво, без эмоций.
— Хорошо.
— Может, ты утром...
— Нет.
Он помолчал.
— Ладно. — Он взялся за ручку двери. — Я позвоню насчёт вещей.
— Договоримся.
— Ты... — он начал что-то и остановился. Посмотрел на неё долго. — Ты никогда не была... мягкой, Кать.
Она не ответила. Не потому что не знала что сказать. А потому что это уже не имело смысла.
Он открыл дверь. В коридор ворвался запах подъезда, сырой и немного затхлый. И звук лифта где-то внизу.
— Пока, — сказал Андрей.
— Пока, — сказала Екатерина.
Дверь закрылась.
Она стояла в коридоре одна. Слышала, как в подъезде звякнула металлическая дверца лифта. Потом ничего.
Тишина.
Она прошла обратно на кухню. Поставила кружку в раковину. Посмотрела на борщ. Он уже совсем остыл, и красный цвет его стал темнее. Она накрыла кастрюлю крышкой и убрала в холодильник. В холодильнике «Бирюса» горел тёплый жёлтый свет, и там стояли обычные вещи: кефир, остатки вчерашней гречки, кусок сыра в плёнке. Жизнь как жизнь.
Она закрыла холодильник.
Потом прошла по квартире. Просто прошлась. Из кухни в коридор, из коридора в большую комнату, потом в спальню, потом обратно. Квартира была небольшой, но Екатерина всегда любила её. Любила то, что потолки здесь чуть выше, чем в хрущёвке. Любила окно в комнате, из которого зимой видна была другая крыша, и на ней всегда сидели голуби, и она кормила их хлебными крошками. Любила кладовку, в которой хранились зимние вещи и старые фотографии в коробке из-под конфет «Вечерние».
Её квартира. Она купила её за деньги, которые мама копила всю жизнь. Она выбирала её сама. Она платила за неё, содержала её, делала ремонт на деньги, которые зарабатывала сама.
Тридцать лет брака. Из них Андрей работал постоянно, наверное, лет семь или восемь в сумме. Остальное время находил причины. Она никогда не считала. Просто знала, что считать не нужно, потому что если начнёшь считать, остановиться будет трудно.
Измена мужа, сказала бы какая-нибудь подруга. Вот слово. Измена. Но Екатерина думала сейчас не об этом. Она думала о том, что за тридцать лет, наверное, что-то менялось. Что-то уходило. И вопрос о том, как вернуть свободу, который она никогда не задавала себе вслух, видимо, зрел где-то глубоко. В темноте. Как луковица под землёй зимой.
Она зашла в спальню. Посмотрела на кровать. Широкую, которую они купили лет пятнадцать назад. Андрей тогда долго выбирал, хотел что-то с мягким изголовьем. Она соглашалась.
Почему-то сейчас она подумала о том, что хочет другое покрывало. Не это, тёмно-синее, которое висит уже три года. Что-то светлее. Белое, может быть. Или бежевое.
Глупая мысль для такого вечера.
Но она улыбнулась.
Екатерина прошла обратно к окну в большой комнате и снова опустилась в кресло. Дождь не переставал. Он шёл и шёл, ровный, неспешный. Ветка липы качалась, голая уже совсем. Где-то внизу, на улице, проехала машина. Жёлтый свет фар скользнул по потолку и пропал.
Она сидела в темноте и думала.
О завтрашней встрече по работе. Нужно взять папку с документами. В папке были бумаги по новому контракту, который они обсуждали уже два месяца. Если всё пройдёт хорошо, следующий год будет полегче в финансовом смысле. Она работала в учебном центре, вела курсы по бухгалтерии. Работа была не блестящей, но стабильной. И она знала своё дело.
О Лене, подруге, которой давно не звонила. Надо позвонить. Лена знает про брачный договор, она его и оформляла когда-то. Лена всегда говорила: главное, Катюш, чтоб бумаги в порядке. Бумаги в порядке, Лена.
Об этой квартире. Об ипотеке, которой давно нет. О балконе, который надо было ещё год назад засеклить, а она всё откладывала. Теперь засеклит. Наймёт кого надо и засеклит.
О том, как будет жить дальше. Этот вопрос был большим и немного пустым, как пустая комната после переезда. В нём было и что-то тревожное, и что-то странно лёгкое. Пятьдесят два года. Жильё только на ней. Работа есть. Здоровье, тьфу-тьфу, не подводит. Есть подруги, есть племянница Даша, которая приезжает по выходным. Есть борщ в холодильнике.
Развод по инициативе жены. Она ещё не произнесла это слово вслух, но понимала, что к нему всё идёт. Квартира после развода останется её, это было ясно. Юрист, которого она знала через Лену, объяснял всё чётко: брачный договор есть, квартира оформлена на неё, куплена на личные средства. Андрей не имеет к ней никаких прав.
Это была хорошая мысль. Чёткая и крепкая, как та полка, которую отец сколотил в хрущёвке.
Она закрыла глаза.
Прошлое тридцатилетие не было сплошным плохим. Было и хорошее. Были поездки к морю, однажды даже в Крым, до всего. Были смешные истории. Был год, когда они вместе клеили обои на кухне и перессорились три раза, но смеялись потом. Была радость, когда мама первый раз приехала в эту квартиру и сказала: ну вот, Катенька, вот это дом.
Всё это было. И это никуда не денется. Это её, тоже только её. Как квартира.
Но и то, что было плохим, тоже было. Усталость. Ощущение, что тянешь воз в одну сторону, а он стоит. Молчание за ужином. Его отговорки. Её привычка не поднимать лишний раз шум. Брак после пятидесяти становится либо тихой гаванью, либо тихим болотом. У них было второе. Она просто долго не называла это своим именем.
Дождь за окном вдруг стих. Не сразу, постепенно: сначала реже, потом совсем. И в наступившей тишине стало слышно что-то другое. Город. Далёкий гул. Чья-то музыка этажом выше. Обычный вечер в обычном доме.
Екатерина открыла глаза.
В комнате было темно, только с улицы падал тусклый свет фонаря. В этом свете она видела свои руки. Немолодые уже руки. Работящие руки, скажем так. Много лет эти руки варили борщ, подписывали документы, держали чужие за локоть на скользком льду, открывали замки этой вот двери.
Она встала. Включила настольную лампу. Мягкий жёлтый круг света лёг на ковёр.
Прошла на кухню. Налила себе стакан воды. Выпила медленно, стоя у раковины.
Потом взяла телефон. Посмотрела на экран: без пяти десять.
Написала Лене: «Позвони завтра, когда сможешь. Всё нормально, просто поговорить».
Отправила.
Потом подумала секунду и написала племяннице Даше: «Как ты? Приедешь в эти выходные?»
Даша ответила через минуту: сердечко и «конечно, тёть Кать!».
Екатерина смотрела на экран и чувствовала что-то тёплое. Не радость. Не облегчение. Что-то проще и честнее. Просто тепло. Как от кружки с чаем в ладонях.
Она положила телефон на стол. Вернулась в комнату. Постояла у окна.
Дождь прошёл. Листва на асфальте внизу блестела под фонарём. Воздух за стеклом, наверное, был сейчас свежим и чистым, каким бывает воздух только после настоящего дождя.
Она чуть приоткрыла форточку.
Холодный воздух вошёл в комнату. Принёс запах мокрых листьев и асфальта, и немного речного, хотя река была отсюда далеко. Просто запах осени. Ноябрьской осени, которая не прячет ничего за листвой, потому что листвы уже нет.
Екатерина стояла у окна и дышала этим воздухом.
Завтра будет встреча по работе. Надо взять папку с документами. Потом, наверное, позвонить в юридическую консультацию. Потом поговорить с Леной. Потом в выходные приедет Даша, и они сходят куда-нибудь на обед, в то кафе с домашними пирогами, которое открылось в соседнем квартале.
Много дел.
Она улыбнулась этой мысли. Просто улыбнулась, стоя у тёмного окна, в своей квартире, в своей тишине.
Потом закрыла форточку.
Пошла умываться.
В ванной она смотрела на себя в зеркало дольше обычного. Пятьдесят два года. Морщины у глаз, которые она давно перестала считать. Серебро в волосах, которое она не красила уже года три. Лицо усталое, да, но спокойное. Своё лицо. Она знала каждую его черту.
Умылась. Высушила лицо полотенцем.
Погасила свет в ванной.
Прошла в спальню. Не включала свет. Разделась в темноте, привычно, как делала это много лет. Легла.
Кровать была широкой. Теперь она была вся её.
Она лежала и смотрела в потолок. В темноте потолок был светлее, чем можно было ожидать: отблески фонаря с улицы создавали что-то вроде рассеянного серого света.
Из подъезда не было слышно ничего. Тихо. Только лифт где-то внизу поехал и снова остановился.
Она думала о том, каким будет завтра. Не как о чём-то страшном или трудном. А как о том, что просто будет. Встреча, папка, телефонный звонок. Потом ещё один день. И ещё. Дни будут обычными. В них будет борщ и холодильник «Бирюса», и работа, и Даша по выходным, и листья на мокром асфальте под фонарём.
И квартира. Её квартира. Мамины деньги, её руки, её имя в документах.
Психология женщины, которая долго терпела и потом перестала, не бывает простой. Внутри будет ещё много чего. Будут ночи, когда она не уснёт. Будут моменты, когда она, может быть, захочет позвонить ему и спросить: ну как ты там? Не потому что скучает, а просто по привычке. Тридцать лет привычки не исчезают за один вечер.
Но это будет потом. Не сегодня.
Сегодня она лежала в своей кровати в своей квартире и думала о завтра. Думала о встрече по работе. О том, что надо купить нового чаю, кончается. О том, что хочет новое покрывало, светлое.
И о том, что завтра утром, когда откроет глаза, рядом не будет никого.
Это было странно. Это было немного тревожно. И это было правильно.
Именно так.
Она закрыла глаза.
За окном снова начинался дождь. Едва слышный, совсем тихий. Просто шёпот воды по стеклу.
Екатерина слушала его и думала о том, что ей надо в выходные разобрать коробку со старыми фотографиями, которая стоит в кладовке. Давно откладывала. Вот и займётся.
Мама на тех фотографиях молодая. Году примерно в шестьдесят пятом, в хрущёвке на Садовой, сидит на диване и смотрит в объектив. Серьёзно смотрит. Самостоятельная была женщина. Всю жизнь самостоятельная.
Катенька, вот это дом.
Да, мама.
Дом.
Где-то в глубине квартиры тихо гудел холодильник. Дождь шептал по стеклу. Город дышал за окном.
Она засыпала.
И в последний момент, на границе между явью и сном, подумала о том, что надо будет купить белое покрывало. Или, может, бежевое. Посмотрит завтра.
Завтра.