— Игорь, твоя мама опять забрала всё мясо, — сказала я, стоя перед открытым холодильником и глядя на пустую полку, где вчера вечером лежал целый пакет свиной шеи, замаринованной по всем правилам.
— Ну Вер, она же мама, — отозвался муж с веранды, не отрываясь от своей газеты.
Я закрыла холодильник. Потом снова открыла. Пакет не появился.
— Игорь, она же мама, значит, она может просто взять и унести наш шашлык, который я три дня мариновала?
— Ну она, наверное, решила, что нам не нужно.
— Нам не нужно. Нам. Шашлык для восьми человек в эту субботу.
Муж наконец опустил газету. У него было такое лицо, как у человека, которому показывают сложную математическую задачу, а он сегодня отдыхает и вообще не при делах.
— Вер, ну позвони ей, объясни.
— Объясни. Хорошо. И что я скажу?
— Ну скажи, что мясо было нужно.
Я присела на табурет у кухонного стола. За окном пели птицы, и июньское утро под Звенигородом было таким хорошим, что хотелось просто сидеть и пить кофе. Но кофе тоже, подозреваю, стал короче на полпачки, хотя это я уже не проверяла.
Нашей даче десять лет. Мы купили её, когда Игорю исполнилось сорок восемь, а мне сорок шесть, и мы оба мечтали об одном и том же: тихое место, грядки по желанию, а не по необходимости, вечера с книгой на веранде. Сорок километров от города, Звенигородский район, участок в двенадцать соток с яблонями и старым сараем с западной стороны. Мы сюда вложили и деньги, и душу, и каждые выходные с мая по октябрь.
Римма Семёновна открыла для себя нашу дачу на третий год после покупки. До этого она говорила, что ездить далеко, что у неё давление, что дорога утомляет. А потом приехала один раз с Игорем, увидела, что тут есть чем поживиться в буквальном смысле слова, и понеслось.
Ей семьдесят восемь лет. Крепкая женщина, живёт одна в двухкомнатной квартире в Москве, на метро ездит без проблем, на рынок ходит сама, внуков нет, поэтому энергия, которую бабушки обычно тратят на внуков, у Риммы Семёновны шла куда придётся. Чаще всего в наш холодильник.
Схема всегда была одинаковая. Приезжала она без звонка, на электричке до Звенигорода, а потом на автобусе или на такси, говорила «я на минуточку, просто посмотреть как вы тут» и первым делом шла на кухню. Открывала холодильник. Смотрела. Потом доставала свои зелёные контейнеры производства «Пласт-Лайн», которые всегда были с ней в большой клетчатой сумке, и начинала перекладывать. Творог, потому что «у вас он уже третий день, а у меня съестся». Варёная курица, потому что «куриный бульон мне нужен, а вы молодые, вам не надо». Помидоры с грядки, потому что «вы всё равно их не соберёте вовремя». Котлеты, которые я жарила накануне. Компот из вишни, который я варила три часа.
Игорь при этом стоял рядом и говорил: «Ну мам, ну зачем столько», а она говорила «да что ты, я чуть-чуть, чтоб не пропало» и продолжала накладывать.
Я несколько раз пробовала разговаривать с ней напрямую. Примерно так: «Римма Семёновна, эти котлеты я приготовила на ужин». Она смотрела на меня с таким выражением, как будто я сказала что-то странное на иностранном языке, и отвечала: «Вера, ну я же немного». После этого разговора она забирала немного больше, чем собиралась.
С Игорем разговаривать тоже было без особого смысла. Он маму любил, маму жалел, и в любом разговоре про маму в нём что-то такое срабатывало, что он превращался в тринадцатилетнего мальчика, который не хочет расстраивать родителей. Я его за это не осуждаю. У него не было плохих намерений. Просто он застывал.
Моя подруга Нина Петровна, с которой мы дружим ещё со студенчества, слушала мои рассказы о Римме Семёновне и каждый раз говорила одно и то же.
— Вера, ты должна поставить её на место.
— Нина, я пробовала.
— Надо жёстче.
— Жёстче я не умею. Я не такой человек.
— Тогда терпи.
— Терпеть тоже не хочу.
Нина смеялась и говорила, что я должна что-то придумать, потому что у меня голова хорошо работает. Это была, пожалуй, самая полезная вещь, которую она мне сказала за все годы этой истории.
Но пока я думала и терпела, пока Игорь замирал и смотрел в стену, пока Римма Семёновна курсировала между нашим холодильником и своими зелёными контейнерами, случилось то самое, после чего я окончательно решила что-то менять.
Это было в конце мая. Я звала друзей на шашлык в первую субботу июня. Семья Корнеевых, Нина Петровна с мужем Борисом Алексеевичем, ещё двое коллег Игоря с жёнами. Восемь человек плюс мы двое. Я купила три килограмма свиной шеи у одного проверенного человека на рынке, замариновала в среду вечером, лук, специи, уксус, всё как надо, убрала в большой контейнер в холодильник. В пятницу утром приехала на дачу раньше Игоря, чтобы подготовиться. Хотела прибраться, накрыть стол на веранде, проверить мангал.
Холодильник был пуст. Не то чтобы почти пуст. Совсем пуст в части шашлыка. Стоял один пакет кефира и початая банка горчицы.
Я сначала подумала, что перепутала и положила мясо в морозилку. Проверила морозилку. Там была замороженная рыба, которую я привезла ещё в апреле и забыла.
Позвонила Игорю. Он ехал на электричке и сказал: «Мама, наверное, заезжала в четверг, ты же на работе была».
— Игорь, она взяла три килограмма маринованного мяса.
— Вер, ну она же...
— Не говори мне, что она мама.
Пауза.
— Она же не знала, что мы людей зовём.
— Игорь, я ей говорила в прошлые выходные, что у нас в начале июня будут гости.
Ещё одна пауза. Потом Игорь сказал, что сейчас позвонит маме. Позвонил. Перезвонил мне и сообщил, что мама уже пожарила мясо и поставила в холодильник, потому что оно «так долго лежало, могло испортиться». Три килограмма шашлыка. Для восьми гостей. Пожарены и стоят в маминой квартире на Соколе.
Я сидела на крыльце нашей дачи и смотрела на яблони. Яблони цвели. Было очень красиво. И я думала: ну вот что теперь делать.
Кричать? Не мой стиль, и толку от этого ровно ноль. Требовать от Игоря поговорить с мамой серьёзно? Пробовала. Он говорит, слушает, кивает, а потом всё возвращается на круги своя, потому что Римма Семёновна умеет давить на него так, как умеют только матери, которые всю жизнь были центром семьи.
Обидеться и уехать? Это означало бы оставить Игоря с проблемой, которую он не умеет решать, и гостями без еды, и вообще ничего хорошего.
Я сидела и думала. Гости приедут через неделю. Мясо надо купить ещё раз. Деньги, время, нервы. А главное, это случится снова. И снова. Потому что ничего не изменилось.
И вот тут я поняла, что надо менять не Римму Семёновну и не Игоря. Надо менять условия задачи.
Я позвонила Нине Петровне.
— Нина, у меня идея.
— Ты убила свекровь?
— Нина.
— Шучу. Говори.
Я рассказала ей то, что уже начало складываться у меня в голове. Нина слушала, иногда хихикала, потом сказала: «Вера, ты гений. Только не переборщи».
— Я не перебарщиваю. Я действую аккуратно.
— Ты действуешь как сапёр на минном поле в тапочках. Но мне нравится.
Остаток той пятницы я провела в хлопотах. Купила мясо снова, на этот раз в магазине при въезде в посёлок, там брали у местных фермеров. Взяла ещё форель у рыбного прилавка, марка «Рыбацкая сказка», хорошие стейки, плотные, с запахом настоящей рыбы, не аквакультурной размазни. Ещё взяла баночку красной икры «Северное сияние», небольшую, на сто граммов, для себя, для субботнего завтрака. Всё это я уложила в термобокс, который муж купил для рыбалки и который уже два года пылился в прихожей без дела. Термобокс поставила в старый сарай с западной стороны участка, на нижнюю полку, за старыми банками с краской. Замок на сарае был ещё с прошлого хозяина, висячий, тяжёлый, ключ у меня один. Закрыла на ключ.
В холодильник поставила одну прозрачную миску. В миске лежала нарезанная сырая капуста, несколько стеблей сельдерея и сырая свёкла, нарезанная соломкой. Это у меня называлось «салат Щётка», я иногда его делала для пищеварения, полезная штука, хотя и грубая на вкус. Больше в холодильнике ничего не было. Ни кефира, ни яиц, ни масла. Только миска с сырыми овощами и бутылка воды.
Игорь приехал вечером, зашёл на кухню, открыл холодильник и замер.
— Вер, а где еда?
— Там, — сказала я.
— Где там?
— В надёжном месте.
Он посмотрел на меня. Потом на холодильник. Потом снова на меня.
— Вера, ты что задумала?
— Завтра узнаешь. А сегодня поужинаем у Серёгиных в посёлке, они звали.
Серёгины действительно звали. Мы сходили, поели нормально, вернулись поздно. Игорь ещё раз открыл холодильник перед сном. Миска с капустой стояла на месте.
— Слушай, а можно хотя бы объяснить?
— Игорь, доверяй мне.
— Ты меня пугаешь немного.
— Это хорошо, — сказала я и пошла спать.
Субботнее утро выдалось ясным. Я встала в половину восьмого, заварила чай, вышла на веранду. Соловей где-то в кустах выводил своё. Яблони почти отцвели, но кое-где ещё держались последние белые цветки. Хорошо.
В начале десятого со стороны калитки послышался знакомый звук: щёлканье замка, потом скрип, потом шаги по дорожке из плитки, которую мы укладывали три года назад. Шаги уверенные, быстрые, несмотря на возраст.
Римма Семёновна появилась на участке с большой клетчатой сумкой на плече. В сумке угадывались очертания контейнеров. Зелёных. Из «Пласт-Лайна».
— Доброе утро! — крикнула она от калитки. — Я на минуточку!
— Доброе утро, Римма Семёновна, — ответила я с веранды. Голос у меня был совершенно спокойный и даже приветливый.
Она поднялась на веранду, чмокнула меня в щёку, огляделась.
— Игорь спит ещё?
— Спит. Ему можно.
— Молодёжь, — сказала она с таким интонационным нажимом, который означал одновременно нежность к сыну и лёгкое осуждение его режима дня. Для неё мы с Игорем были молодёжью, хотя нам на двоих сто четырнадцать лет.
Она прошла в дом. Я слышала, как на кухне открывается холодильник. Пауза. Долгая пауза. Потом холодильник закрылся. Потом открылся снова.
Я допила чай, поставила кружку на стол и зашла на кухню.
Римма Семёновна стояла перед открытым холодильником и смотрела на миску с капустой с таким видом, как будто внутри сидел странный зверь неизвестной породы.
— Вера, а где... — она повела рукой в сторону холодильника.
— А мы на чистке, — сказала я спокойно, садясь на табурет.
— Что?
— На детокс-чистке. Кармических каналов. Уже вторую неделю.
Римма Семёновна закрыла холодильник и посмотрела на меня. Взгляд у неё был внимательный, с прищуром. Она прожила семьдесят восемь лет и видела многое. Но такого, судя по всему, не видела.
— Каких каналов?
— Кармических. Нам рекомендовал специалист из нашего оздоровительного центра. Игорь сначала тоже удивлялся, а потом согласился, что надо попробовать. Говорит, спина меньше болит.
— У Игоря болит спина?
— Немного. Ничего серьёзного. Просто перегрузки рабочие. Так вот, нам прописали особый режим. Утром вода из-под крана, настоянная на шунгите. Вот, — я достала с подоконника обычную трёхлитровую банку с водой, в которую бросила два невзрачных тёмных камешка, купленных в воскресном переходе за сто рублей. — Пьём по полстакана каждые два часа.
Римма Семёновна посмотрела на банку.
— Что это за камни?
— Шунгит. Очищает воду на клеточном уровне. Убирает тяжёлые металлы и кармический осадок.
— Кармический осадок, — повторила она медленно, как будто пробовала слова на вкус.
— Да. Это такое накопление негативных энергий из прошлых жизней. Проявляется в виде тяжести в теле, раздражительности, проблем с пищеварением. Нам прописали трёхнедельный курс. Сегодня у нас сухой день.
— Сухой день, это как?
— Только вода из банки и вот это, — я кивнула на миску с капустой в холодильнике. Специально снова открыла дверцу, чтобы она была видна. — Сырые овощи. Капуста, сельдерей, свёкла. Механически очищают ЖКТ. Это называется «салат Щётка». Жуёшь медленно, представляешь, как внутри всё чистится.
Римма Семёновна смотрела на меня молча. Я смотрела на неё с совершенно серьёзным лицом. Это было, пожалуй, самое сложное. Не засмеяться.
— И долго ещё? — спросила она наконец.
— До конца месяца. Потом перейдём на поддерживающий режим. Это уже чуть мягче, но всё равно без тяжёлой пищи.
— Без тяжёлой пищи.
— Да. Мясо, молочное, жареное, это всё засоряет каналы. Нам объясняли, что после чистки люди чувствуют себя совершенно по-другому. Легче, яснее. Кстати, Римма Семёновна, хотите присоединиться? Вам это тоже было бы очень полезно. Специалист говорит, что в вашем возрасте кармический осадок особенно плотный, потому что жизнь длиннее и переживаний больше. Вот, могу отсыпать капусты.
Что-то произошло с лицом Риммы Семёновны. Трудно описать точно. Как будто несколько чувств одновременно проходили через него: недоверие, испуг, лёгкая обида на «ваш возраст» и «плотный осадок», и что-то ещё.
— Нет, — сказала она. — Нет, у меня дома утюг включён, я забыла. Совсем вылетело из головы.
— Утюг? — я чуть наклонила голову. — Ну вы езжайте тогда. Мы с Игорем продолжим.
— Да-да, — она уже собирала свою клетчатую сумку. Зелёные контейнеры из «Пласт-Лайна» остались пустыми. — Давление у меня что-то. Надо домой.
— Берегите себя. Вода со стаканом шунгита, говорят, хорошо помогает при давлении. Хотите, дам камешек с собой?
— Не надо, — она уже шла к выходу. — Передавай Игорю привет. Скажи, чтобы позвонил.
— Конечно.
Калитка закрылась. Шаги по дорожке. Потом тишина.
Я постояла на кухне секунд десять. Потом медленно, аккуратно сняла с крючка ключ от сарая.
Термобокс стоял там, где я его оставила, за банками с краской, на нижней полке. Внутри было прохладно, стейки лежали ровно, форель «Рыбацкая сказка» поблёскивала серебром, баночка красной икры «Северное сияние» смотрела на меня красной крышкой.
Я подняла коробку, понесла на кухню, поставила на стол.
Сверху по лестнице загрохотали шаги. Игорь появился в дверях кухни в футболке и с взлохмаченными волосами.
— Слышал голоса. Мама была?
— Была.
— И?
— Уехала.
Он посмотрел на термобокс. Потом на меня. Потом снова на термобокс.
— Вер, там что?
— Мясо и рыба.
— Откуда?
— Из сарая.
Пауза.
— Из сарая.
— Я замкнула термобокс в сарае вчера. На замок. А в холодильнике оставила только капусту с сельдереем и назвала это детокс-программой.
Игорь моргнул. Потом на его лице начало что-то меняться.
— И мама...
— Открыла холодильник, увидела капусту, выслушала про кармические каналы и шунгитовую воду, и я ещё предложила ей присоединиться к чистке. Сказала, что в её возрасте кармический осадок особенно плотный.
Игорь открыл рот. Потом закрыл. Потом тихо произнёс:
— Ты гений.
— Я знаю, — сказала я и пошла ставить чайник.
Он ещё минуту стоял в дверях, потом начал смеяться. По-настоящему смеяться, громко, так что в окне задребезжало стекло. Смеялся долго, потом успокоился, потом снова начинал, вспоминая что-то. «Кармический осадок в вашем возрасте особенно плотный», — повторял он и снова смеялся.
Я варила кофе и улыбалась.
Гости в ту субботу были. Корнеевы приехали первыми, потом Нина Петровна с Борисом Алексеевичем. Шашлык получился правильный, с корочкой снаружи и сочный внутри. Форель положили на решётку, она прожарилась быстро, с зеленью и лимоном. Икру я выставила к завтраку, на маленьких гренках, такая роскошь раз в году.
За столом Нина Петровна спросила тихо, чтобы мужчины не услышали:
— Ну что, получилось?
— Получилось.
— И как она?
— Уехала с пустыми контейнерами.
Нина прижала руки к груди.
— Вера. Расскажи всё с самого начала.
Я рассказала. Нина слушала и смеялась так, что Борис Алексеевич обернулся и спросил, не рассказывает ли Вера анекдот, он тоже хочет послушать.
— Не анекдот, — сказала Нина. — Жизнь.
Ту субботу я вспоминаю с удовольствием. Тёплый вечер, стол на веранде, соседский кот пришёл посидеть рядом, птицы возились в яблонях. Ничего особенного, но вот именно такие дни и помнятся потом, когда думаешь о хорошем.
Прошло несколько недель. Потом месяц. Потом полтора.
Римма Семёновна не приезжала.
Она звонила Игорю каждую неделю, они разговаривали, всё было нормально. Но на дачу не рвалась. Один раз Игорь сказал ей, что мы закончили детокс-курс и чувствуем себя хорошо, и предложил приехать. Она сказала, что у неё нога немного болит. В следующий раз сказала, что жарко и ей тяжело в электричке. Потом была какая-то история с соседкой, которой надо было помочь.
В середине июля она всё же позвонила мне сама. Это само по себе было редкостью. Обычно общение шло через Игоря.
— Вера, как у вас там?
— Хорошо, Римма Семёновна. Огурцы пошли, помидоры зреют.
— Да. Слушай, а вы ещё этим занимаетесь? Ну, каналами?
— Нет-нет, курс закончили. Теперь просто следим за питанием, без фанатизма.
— Понятно. А то у вас там, знаешь, энергетика какая-то тяжёлая стала. Я приезжаю, и мне как-то не по себе.
Я помолчала секунду. Потом осторожно спросила:
— В смысле, на участке?
— Ну да. Не знаю как объяснить. Что-то такое висит в воздухе. Я в последний раз приехала, и у меня сразу давление поднялось.
Я думаю, что давление у неё поднялось от контейнеров с капустой и перспективы жевать сырую свёклу. Но это я оставила при себе.
— Понимаю, — сказала я сочувственно. — Возможно, это остаточная чистка участка. Специалист говорил, что во время детокса земля тоже очищается, и первое время это может ощущаться как тяжесть. Потом пройдёт.
Долгая пауза.
— Когда пройдёт?
— Ну, к осени должно устаканиться.
— К осени.
— Где-то так.
Ещё одна пауза.
— Ладно. Вы там сами, — и она попрощалась.
Нина Петровна, которой я всё это рассказала в следующий телефонный разговор, не могла успокоиться несколько минут.
— Вера, ты теперь ещё и энергетику участка придумала!
— Я её не придумывала. Она сама спросила.
— Но ты же не возразила!
— Нина, я просто объяснила возможные причины. С точки зрения той системы, которую она сама же признала реальной, когда испугалась капусты.
— Логично, — согласилась Нина. — Ты страшный человек, Вера.
— Я мирный человек.
Август прошёл спокойно. Это было странно. После стольких лет, после всех этих пятниц и суббот с зелёными контейнерами, с пустыми полками холодильника, с Игорем, который замирал и смотрел в стену, вдруг стало тихо. Я приезжала на дачу в пятницу вечером, доставала продукты, раскладывала их по полкам, и в субботу они там и оставались. Все. Полностью. Это было такое простое, такое очевидное дело, что люди, у которых никогда не было подобной ситуации, даже не поняли бы, почему я об этом думаю с таким удовольствием.
Игорь, надо отдать ему должное, ни разу не сказал маме про шунгит и капусту. Либо постеснялся, либо сам посмеивался про себя и решил не трогать. Но однажды вечером, когда мы сидели на веранде и пили чай с малиновым вареньем, он вдруг сказал:
— Вер, я ей всё равно когда-нибудь расскажу.
— Расскажешь что?
— Про капусту. Про кармические каналы.
— И что она скажет?
Он подумал.
— Обидится, наверное. Скажет, что я не уважаю.
— А потом?
— А потом, — он улыбнулся, — наверное, тоже засмеётся. Мама умеет смеяться над собой. Редко, но умеет.
Я не стала спорить. Не стала говорить «только не сейчас» или «лучше подожди». Я просто налила ещё чаю и подумала, что жизнь, в общем, устроена так: если не идти в лобовую атаку, а чуть обойти, иногда всё само как-то выравнивается. Не сразу, не идеально, но выравнивается.
В сентябре я поехала к Римме Семёновне сама. Без Игоря. Позвонила заранее, спросила, можно ли заехать в воскресенье, она сказала «конечно, приезжай».
Я привезла с дачи банку варенья из крыжовника, пучок позднего укропа и сушёных яблок в пакете. Она встретила меня у двери, провела на кухню, поставила чайник. Квартира у неё была такая, что чувствовалась вся история семьи: старая мебель из семидесятых, которую они с мужем получили ещё на заре совместной жизни, фотографии на стенах, маленький Игорь на велосипеде во дворе, Игорь на выпускном, Игорь и я на свадьбе двадцать с лишним лет назад. Чисто, аккуратно, всё на своём месте.
Мы пили чай. Она рассказывала про соседку Клавдию Ивановну, с которой они иногда ходят в поликлинику за компанию. Я рассказывала про укроп и яблоки, которых в этом году уродилось много. Разговор шёл спокойно.
Потом она встала, открыла духовку и достала пирог. Яблочный, с корицей, высокий, с золотистой корочкой. Запах пошёл по всей кухне такой, что я почувствовала себя сразу в каком-то другом времени, в каком-то детстве, хотя это было не моё детство, а чужое, игорево.
— Вот, испекла сегодня утром, — сказала она, нарезая пирог. — Знала, что придёшь.
— Вы помните мой любимый?
— С корицей, да. Ты всегда просишь добавку.
Она поставила передо мной большой кусок на тарелке с синей каёмкой. Я взяла вилку.
Пирог был очень хороший. Такой, что за разговором съедаешь кусок и не замечаешь.
— Вера, — сказала она вдруг, не поднимая глаз от своей чашки.
— Да?
— Ты на меня не сердишься?
Я положила вилку. Посмотрела на неё. Она смотрела в чашку.
— За что, Римма Семёновна?
Она помолчала.
— Ну... за продукты. Я иногда, наверное, перебарщивала.
Я подумала. Подумала честно, без спешки.
— Нет, — сказала я наконец. — Не сержусь.
Это была правда. Как ни странно.
Она подняла глаза. Что-то в них было такое, что трудно назвать одним словом. Не виноватость, нет. Что-то другое. Как у человека, который привык делать всё определённым образом и только сейчас начинает думать, что, возможно, способов было несколько.
— Ты умная, — сказала она. — Игорю повезло.
— Ему повезло с мамой, — ответила я. — Пирог замечательный.
Она усмехнулась. Налила мне ещё чаю.
— Возьми с собой кусок для Игоря. И для себя на завтра.
— С удовольствием.
Я достала из сумки контейнер. Пустой. Она посмотрела на него, потом на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то. Может, узнавание. Может, понимание. Может, просто так показалось.
Я собрала пирог в контейнер, мы попрощались, я поехала домой.
В электричке я смотрела в окно на уходящее подмосковное лето, на леса, которые уже начинали желтеть по краям, на дачные посёлки, мелькавшие за стеклом. Думала о том, что ничего, в общем, не решилось окончательно. Что Римма Семёновна такая, какая есть, и такой останется. Что Игорь с мамой не спорит и не станет спорить. Что жизнь вообще крайне редко решается окончательно.
Но что-то сдвинулось. Тихо, без скандала, без слёз и обид. Что-то такое, что трудно объяснить, но чувствуется в воздухе, как то самое окончание лета. Оно пришло не потому, что кто-то его объявил. Просто пришло.
Следующие месяцы я иногда приезжала к Римме Семёновне в воскресенье. Она пекла пирог. Яблочный, с корицей. Иногда с вишней, если было настроение. Я привозила что-нибудь с дачи или из магазина. Мы пили чай и разговаривали. Не всегда просто, не всегда легко, потому что у неё свой характер, у меня свой, и это никуда не девается. Но так, в общем, терпимо.
Игорь ездил с нами раз в две недели. Сидел за столом, ел пирог, был счастлив. Он вообще счастлив, когда рядом люди, которые не ссорятся. Это, наверное, его главная потребность в жизни. Я его понимаю.
Однажды в октябре мы приехали все вместе. Была уже осень, холодно, на даче закрыли сезон. Сидели у Риммы Семёновны на кухне втроём, пирог был особенно хорош в тот день, она положила в него чуть больше корицы, чем обычно.
Игорь взял третий кусок и сказал:
— Мам, вот почему у Веры так не получается? Она вроде всё то же самое делает, а не то.
— У Веры иначе получается, — ответила Римма Семёновна, не смотря на него. — Не хуже. Просто иначе.
Я положила себе ещё кусок и ничего не сказала.
Она убрала со стола тарелки, поставила чайник снова. Принесла из буфета блюдце с карамельками, которые всегда там держала.
— Вера, а ты в следующее воскресенье приедешь?
— Приеду, если вы не против.
— Не против. Привези укропа, если есть. Или не привози, если нет. Просто приезжай.
— Хорошо.
Игорь переводил взгляд с неё на меня и обратно с таким видом, как будто ему показывают сцену из кино, которую он не совсем понимает, но которая явно хорошая.
— Слушайте, вы обе чего-то недоговариваете, — сказал он.
— Игорь, кушай пирог, — ответили мы одновременно.
Он засмеялся, взял ещё кусок. Карамелька упала со стола, он поднял её с пола, Римма Семёновна сказала «выброси, не ешь с пола», он положил карамельку в рот с видом человека, которому пятьдесят восемь лет и он сам решает, что ему есть.
За окном шёл мелкий осенний дождь. На плите тихо свистел чайник. Пирог на блюде убывал медленно, кусок за куском.
И в этой кухне, тесной, с фотографиями на стенах и старой мебелью из семидесятых, было что-то такое, что я бы не стала называть никаким словом. Просто отметила про себя и убрала в память, туда, где хранятся вещи, к которым потом возвращаешься, когда хочется чего-то настоящего.
Пирог был очень хорошим.
— Ещё? — спросила Римма Семёновна.
— Да, — сказала я. — Пожалуйста.
Она отрезала мне большой кусок, с самой румяной корочкой. Как будто специально откладывала.