Предыдущие главы здесь
За дверью стояла бабка Лукьяниха.
- Можно войти? – робко спросила она. На ней было старое драповое пальто и вязаная серая шапка. На ногах растоптанные зимние сапоги, хотя ещё даже ноябрь не наступил.
- Да, входите, конечно.
- Я ненадолго, вы извините, что в такой поздний час.
- Ничего страшного.
Луговой пригласил Лукьяниху в комнату. Имени её он совершенно не помнил.
- Присаживайтесь – кивнул он на диван.
Та села, со вздохом легонько, почти незаметно, прикоснулась пальцами ко лбу.
- Вы уехали так быстро, Александр Артёмович. Неожиданно.
- Да, работа, срочно вызвали.
- Понятно… А у нас другое болтают.
- И что же?
- Да, говорят, уволили вас, убить хотели. Будто бы вы в лес пошли и там такое увидели, что нельзя было.
- Ерунда это, выдумки всё, зря болтают.
- Просто так не стали бы говорить. Нет дыма без огня.
- И что, кого-нибудь к вам вместо меня прислали, в Узлы? – попытался перевести разговор на другую тему Луговой.
- Да ходит один, как в штаны наложил. Только и спрашивает – жалоб нет? Ну, хорошо, что нет. А народ всё понимает, кому жаловаться можно, этому уж точно не станут, ни то, ни сё, ни рыба, ни мясо.
Она замолчала.
Луговой не мог понять, чего Лукьяниха от него хочет, зачем притащилась к нему аж домой на ночь глядя, но внутри него росло и крепло раздражение. «Оставьте, в бога-душу-деньги-мать, вы меня в покое, и так без работы остался, по башке два раза прилетело, отравили какой-то дрянью, что вам всем от меня надо, чего вы ко мне привязались, как банный лист к одному месту!». Но вслух он этого, конечно, говорить не стал.
- Понимаете, эээ, как вас по имени-отчеству? Подзабыл, простите.
- Антонина я. Ничего страшного, мы с вами не шибко много говорили, откуда знать.
- Так вот, Антонина Батьковна, я, признаюсь, удивлён, что вы решили ко мне зайти. Видимо, какое-то важное дело у вас?
- Да, правда, простите меня, ради Христа, дуру старую. – Она снова коснулась правой рукой лба. – Я вот по какому делу. Не за себя за одну, другие люди тоже просили. Гостинца вам передали. – Она полезла в сумку, зашуршала там мешочками, потом вытащила банки с вареньем, несколько сушёных рыбин. - Мы хотим, чтобы вы нам помогли. Найти…наших. – Здесь у неё голос дрогнул, и она горько-горько заплакала.
Луговой смотрел, как вздрагивали её покатые пухлые плечи, а круглые слёзы стекали на подбородок, как вытирала она мятым платком покрасневший нос.
- Пожалуйста, не надо плакать, - тихо произнёс он и мягко коснулся белой одутловатой ладони Антонины. Та шмыгнула носом пару раз, промокнула натёртые, помутневшие глаза и остановилась.
- Вы уж простите меня, Александр Артёмович. Развела тут у вас слякоть.
- Не извиняйтесь. Я понимаю. А как же я могу помочь вам? Меня ведь, и правда, со службы выгнали, верные слухи по деревне ходят. И убить пытались, два раза. Дерьмом каким-то накачали, так что я две недели творил такое, что в страшном сне не приснится, а сам даже не помню об этом. Сказали, если ещё раз влезу в это дело, то конец мне. Как я помогу-то вам? Мне самому бы кто помог.
Они помолчали.
- А правда, что дед мой живой там, в лесу? – задала Лукьяниха вопрос, который очень боялся услышать Луговой.
- Правда. Если бы не он, не знаю, что бы со мной сейчас было. Просил, чтобы я вам не говорил об этом, за вас боится.
- Ох, господи боже мой, будто камень с души свалился - глубоко вздохнула Антонина, снова в очередной раз коснувшись рукой лба.
- Я там больше ничего не видел, только мужиков этих в славянских хламидах, и деда вашего. Понял одно - нехорошее что-то происходит. Возможно, остальные пропавшие тоже там, живые. Зачем держат их, непонятно.
- Хотят, чтобы они по старым узловским правилам жили, вот зачем держат.
- А зачем им это?
- Да кто же их знает, зачем.
- Ладно, Антонина, как по батюшке?
- Степановна.
- Антонина Степановна, да, я подумаю, сам не знаю, честно, чем вам помочь. Но подумаю. Вы только не ходите сюда больше, пожалуйста. За мной, скорее всего, следят. И за квартирой этой тоже. Приходите в воскресенье, в четырнадцать часов в парк Машиностроителей, к фигуре рабочего у станка. Там на лавочке сядьте, будто голубей кормите. Я рядом сяду. Будем говорить, я, как будто по телефону, а вы газеткой какой-нибудь прикройтесь. Чтобы никто не подумал, что мы знакомы. Я в очках буду тёмных и в шарфе двухцветном, сине-коричневом, замотаю им лицо до глаз. Запомнили?
- Да, Александр Артёмович, запомнила, всё сделаю, как вы сказали.
Закрыв за Лукьянихой дверь, Луговой грубо многоэтажно выругался. Он отлично понимал, что без последствий для него этот вечерний визит не останется.
В голове крутилось беспрестанно: тёплое море, тёплое море, надо, как Тимофеев, смываться подальше, не дадут ведь житья. Мать, конечно, без присмотра останется, да я медсестрам скажу, что денег буду присылать, чтобы не обижали, ухаживали за ней, как положено. Если меня здесь прикончат, тоже толку не слишком много будет. А бабка как-нибудь переживет уж, что я на свидание в парк не явился. Небось, не впервой.
Луговой нервно ходил по комнате, открывал и закрывал дверцы шкафов, суматошно бросал в сумку какие-то свитера, кроссовки, трусы, носки, бритву, нож, термос.
И зачем мне термос на тёплом море? Мысль эта кольнула его, он остановился посреди комнаты, потер ладонями виски, после чего медленно опустился на диван, прямо туда, где недавно сидела его незваная гостья.
Сушёная рыба, разинув острозубый рот и вытаращив тупые мёртвые глаза, лежала на диване, завёрнутая в желтоватую газетку, а две пол-литровые банки с вареньями стояли рядом, на полу. Захотелось пива. Но в холодильнике было пусто.
Я веду себя, как идиот конченый – вдруг подумал Александр Артёмович. - Может, эта параша, которой меня нахлобучили, ещё не выветрилась? Где логика, где здравомыслие? А ну, соберись, Луговой, включи мозги. Ну, пришла эта баб…пожилая женщина, у которой пропал муж, за помощью, это абсолютно нормально. Эти, которые, они же тоже отлично понимают, что ко мне могут такие люди обращаться, и что я не в состоянии им ничем помочь, даже если бы очень сильно захотел. Так что вряд ли кто-то будет меня за подобные визиты и встречи преследовать. Это глупо. Другое дело, если я начну сам что-то пытаться разнюхивать, тут да, меня укоротят быстро, не сомневаюсь.
Он аккуратно разложил вещи, впопыхах набросанные в сумку, по своим местам. Согрел чайник, открыл банку с вареньем. Вишнёвое. Тягучее, ароматное, с косточками. Чуть терпкий вкус напомнил детство. Отец постоянно приносил из леса какую-нибудь добычу. Грибы, разная ягода, рыба. Мама ворчала, но исправно всё солила, сушила, жарила, мариновала.
Вымыв посуду и приняв душ, Луговой еще немного посмотрел всякую ерунду в телефоне, после чего уснул крепким, здоровым сном человека, только что принявшего правильное важное решение.
Утром снова с сожалением взглянул на аппетитные сушёные рыбешки, так и лежавшие в своей старой газетке на кухонном столе. Решил вечером взять пивка, а пока переложить их в более приличную тару. Нашел чистый полиэтиленовый пакет, а газету скомкал и уже собирался бросить в ведро, как зацепился взглядом за выцветшую черно-белую фотографию. Это же краевед, чёрт бы его побрал!
Александр Артёмович аккуратно расправил газетный лист. «Узловский передовик», бог знает, за какой лохматый год. На фотографии к заметке, действительно, был Терентьев, Игнат, собственной персоной, только моложе. Заметка сообщала о выходе его книги, посвященной истории Узлов. Удивительное совпадение. Или это не совпадение никакое, а подсказка, которую Антонина Степановна мне специально дала? Может быть, в этой заметке или вообще в газете, есть что-то такое, что может мне помочь найти какую-то разгадку, или зацепку хотя бы. Такое, о чём вслух она говорить ни за что не стала бы?
Весь день Луговой исследовал пропахшую сушёной рыбой газету, со всех сторон. Сканировал её, набирал вручную текст всех заметок, внимательно вчитывался в каждое слово, в каждую фамилию.
В воскресенье в тринадцать часов пятьдесят пять минут он уже ждал Лукьяниху в парке Машиностроителей, как договорились, возле памятника рабочему за станком.
Если было интересно - подписывайтесь и ставьте пальцы вверх 👍, чтобы не пропустить продолжение истории.