(Продолжение. Все главы здесь)
Нет, я не назову это предательством. Это просто страх, а страх нельзя осуждать. Наверное, если бы у меня была возможность в любую минуту покинуть остров, я на месте Платона тоже бы ей воспользовался.
Потому что мне тоже страшновато.
Не без труда различая среди густых тропических ароматов запах Насти, я вышел к горе и поднялся на террасу, украшенную озерцом и пестрой цветочной поляной.
Озеро питал родник, бьющий у вершины горы. По каменному руслу скатывался ручей с уступов, пробивал короткую дорогу через разнотравье и вливался в холодную озерную гладь. Озеро неглубокое, глянешь сверху — все дно как на ладони, но вода в нем всегда ледяная, не знаю почему.
Настасья сидела на камне у берега, похожая на героиню картины Васнецова, и расчесывала волосы. Завидев меня, неспешно заправила их под кокошник.
— Настя, ну ты куда запропала? У нас война на носу, а мне за тобой бегать приходится.
— Да, война. Вот я и поспешила дело сделать, пока не поздно.
— Какое еще дело?
— Цветочек на родное место вернуть. Чувствую, плохо ему в горшочке живется.
— Так вот какой узелок у тебя был. Пересадила? Теперь айда домой. Надо до войны еще одно дело сделать.
— Какое дело? — спросила она, поднимаясь.
Мы зашагали вниз.
— Я из Заллусова капища кольца принес, ты сейчас домой отправишься, к отцу. Так и объяснишь ему: на острове опасно, надо тебе самую кутерьму переждать. Посидишь дома, от нас отдохнешь. Там дальше сама смотри, если у отца твоего все наладилось, так и оставайся. Если нет, можешь вернуться на Радугу дня через три. Только осторожно — будь готова в любой миг обратно на Сарему податься. Я заметил, что кольца возвращают людей ровно туда, откуда они с острова отправлялись — вот, значит, на всякий случай домой полетишь не из терема, а из укромного места в сторонке… Слушай, садись-ка ты ко мне на закорки!
— Зачем?
— Нам побыстрее вернуться надо. Мороки всякой много. Цветы — дело хорошее, но, честное слово, это ты не ко времени затеяла. Садись, садись! — пригласил я, приседая на корточки. — Может, и правда, не вернешься уже к нам, когда еще на Чуде-юде покатаешься?
Настя смотрела на меня как на ненормального, но все-таки залезла на загривок, поерзала, устраиваясь боком, как в дамском седле. Я закинул за голову правую лапу, чтобы ей держаться, и быстро зашагал вперед. О причинах ее удивления не думал, мне почему-то не удавалось остановиться, и я все говорил, говорил:
— Время, время! Ну как гости через час нагрянут, а мы тут клювами щелкаем? Чего народ-то смешить, воевать, так воевать. Подготовиться надобно. Да еще с Баюном что-то придумывать, котяток его выручать. Не можем же мы котяток без помощи бросить? Вот, а это дело хлопотное. В общем, каждая минута на счету, а мне по всему острову за тобой бегать приходится. Нехорошо это, Настя, безответственно с твоей стороны…
— Чудо, ты меня для этого к себе потребовал? — разом прерывая мое словоизвержение, спросила Настя.
— Для чего — «для этого»? На закорках носить, что ли?
— Чтобы я тебя полюбила и от чар избавила? Или для того, чтобы Сердце острова указала?
Я замедлил шаг:
— Настя, окстись. Кто тебе такое сказал?
— Сама догадалась, не дура, чай!
— Да нет, про то, что я тебя требовал.
— Про то батюшка сказывал.
— Странно. Вообще-то, это была его идея — спрятать тебя на острове до поры.
Настя промолчала, и, не дождавшись продолжения, я возобновил путь. Ну спасибо, Семен Алексеевич, удружил!
— Чудо, — тихонько позвала Настя, когда мы уже приблизились к терему. — А почему же отец так сказал?
— Нетрудно догадаться, — хмыкнул я. — Чтоб ты не спорила.
— Значит, не требовал?
Я не стал повторяться. Да и не успел бы слова сказать: навстречу нам выкатился кот.
— Чудо! Платон пропал! Зашел в дом, сказал, что ты скоро вернешься, и исчез!
— Спокойно, Баюн. Он не исчез, просто ушел домой. В Новгород. Я его практически сам отправил. И не надо спорить! — прерывая возможные возражения, я поспешил заверить: — Он не вояка, толку от него в бою с гулькин нос, а нам лишние хлопоты — следить, как бы его не притюкнули чем. Сейчас вот еще Настю домой отправим…
— И что, Платон согласился? — спросил Баюн.
— Скрепя сердце. Ладно, я за кольцом, а ты пока высмотри укромное место, чтоб не очень далеко от терема, но и не вплотную…
— Постой-ка, Чудо, я же еще ни с чем не согласилась! — воскликнула Настя.
— Платон согласился, уж тебе грех отказываться. Должна понимать, что обузой нам будешь.
— Чайки, — сказал Баюн, глядя вверх.
— Откуда знаешь? Ты меня в деле видел? — не слыша, возмущалась Настасья. — Да я, может…
— Чайки, — повторил кот.
Тут и я поднял голову. Над нами кружились три белые птицы, оглашая воздух протяжными криками.
— Вот и гости пожаловали. Баюн, проследи, чтобы Настя домой отправилась, а я к зеркалу, осмотрюсь.
К немалому изумлению, в зеркале отразился один-единственный корабль. Правда, большой и мощный, при взгляде на него вспоминалось звучное слово «галеон». В морской терминологии я, как и в цивилизованной жизни своей, разбирался по-прежнему слабо, но глаз успел наметать, и я, допустим, уже не только теоретически знал, что драккар — самое быстрое судно, а шнека — самое надежное, но и видел, почему это так. На уровне интуиции, можно сказать. При взгляде на галеон я сразу определил, что его первейшими достоинствами являются грузоподъемность и боевая мощь. Галеон нес около дюжины компактных пушек — правда, только на верхней палубе. Борта были глухими, всего с одним рядом весел, на совсем уж крайний случай; основным движителем судна был ветер, трюмы же наверняка ломились от товара — об этом можно было судить по низкой осадке.
Ни змеистого, ни какого другого стяга я на мачтах не приметил, но по палубе между зачехленных пушек и бухт канатов, не обращая внимания на суетящихся полуголых матросов, ходили пять или шесть человек в европейской одежде, в коротких плащах. Один, в берете с пером, указывал в сторону острова и что-то говорил, остальные, в чьих манерах безошибочно угадывалась привычка к лизоблюдству, привычно поддакивали.
И больше никого и ничего во всем «поле зрения» волшебного зеркала.
Озадаченный, я спустился вниз. Баюн встретил меня, стоя на задних лапах, а левой передней указывая на Настасью, которая с самым невинным выражением лица сидела на лавке:
— Она уходить не желает, а у меня не то воспитание, чтобы девиц силком в лес волочить.
— Ладно, может быть, это еще не к спеху, — сказал я, выглядывая в окно. Приспущенные паруса галеона уже были видны на горизонте. — Один корабль, сильный, но не боевой. Без флагов. То есть в обычных условиях мне бы положено гнать его в три шеи. Но с учётом обстоятельств, думаю, стоит потолковать с людьми.
— Как это он, интересно, через викингов прошел? — проворчал кот.
— Боюсь, за де Фужером многие погнались. Если и не все, то для оставшихся галеон слишком велик.
— М-да, громадина, — признал кот, запрыгнув на подоконник и разглядев пришельца. — И не припомню, чтобы слышал про такие.
— А мне он кажется знакомым, — негромко заметила Настя, выглядывая из-под моего локтя. — Точно, был такой на Сареме. Это «Левиафан», голландский корабль. Он как раз у причала стоял, когда мы на Сарему приехали. Все еще глазеть ходили на диво такое.
Галеон замер в двух километрах от острова, не рискуя соваться на отмели. Было видно, как моряки расчехлили пушку на носу, сноровисто зарядили и пальнули сигналя: вот они мы, встречайте гостей!
— Воспитанные люди, — отметил я.
— Они там, — сказал Баюн. — Котятки мои.
— С чего ты взял? — уставился я на него.
— Сердце отцовское чует. Там они, на «Левиафане». — Опустив голову, он спрыгнул с подоконника. — Не знаю, что там Черномор придумал, но сей голландец по мою душу приплыл.
* * *
Мы вышли на лодке в полном составе вскоре после второго выстрела. Девушка принарядилась, и теперь красовалась на носу как Царевна-Лебедь. В пламенеющем зареве редкостно красивого заката она действительно чем-то напоминала героиню картины Врубеля. Я, невидимый, сидел на корме, и направлял лодку с помощью простенького погодного браслета из предназначенных к продаже — чтобы аккуратно гнать волну, его мощи хватало. Кот сидел рядом, прикрытый невзрачной ветошкой, со строжайшим наказом не выдавать себя ни при каких обстоятельствах. Настя вообще настаивала на том, чтобы оставить его в тереме, но потом мы решили, что бросать бедолагу страдать неизвестностью слишком жестоко.
Галеон, на борту которого действительно золотилась надпись «Левиафан», встретил нас оскалом венчающей носовой отсек клыкастой морды и сверканием матросских улыбок. Командный состав, тоже облачившийся в парадные одежды и обсыпавшийся бижутерией до ряби в глазах, выражал чувства более благородно, то есть улыбками сдержанными, но при восхищенно вытаращенных глазах.
— Святые небеса! — вскинул руки обладатель пера. — Созерцания разных чудес удостоил меня Всевышний в этой жизни, но никогда прежде не чувствовал я себя так близко к райским вратам, ибо прежде нигде в огромной Вселенной не случалось мне видеть красоты столь чистой и неземной! Ответь мне, дева, не это ли остров, Чудо-юдиным именуемый, иначе же Радужным?
По-русски он говорил очень чисто.
— То правда, сей остров Радугой зовется, — певуче, в тон, заговорила Настасья. — Но кто вы, дерзнувшие приблизиться к тверди его?
— Ван Хельсинги мы, — не удержался-таки, расплылся в улыбке главный из голландцев, услышав мелодичный голосок Настасьи.
— Все? — сохраняя самое серьезное выражение лица, спросила девушка.
Я заткнул пасть кулаком, чтоб не засмеяться. Только шерсти нажрался и кашлять захотелось…
— Э… я — Адальберт ван Хельсинг ван Бреген-ан-Зе, подданный Фрисландской короны, мореход и открыватель земель, собиратель диковин и редкостей, негоциант. А это мои люди.
Люди поклонились, вежливо, но, как мне показалось, без особой охоты. Зато предок, а может, просто однофамилец маститого вампиролова просто фонтанировал нескрываемой симпатией.
— Не соизволит ли прекраснейшая дева, чей лик заставляет само солнце устыдиться своего несовершенства, взойти на борт «Левиафана», дабы смогли мы предаться непринужденному общению в обстановке несравненно более приятной, когда посрамительница Афродиты заслуженно сможет смотреть на окружающих сверху вниз?
— Ты неучтив, Адальберт, — Настя подождала, когда лицо негоцианта отразит нужную меру ужаса, и продолжила: — Речь ведёшь, не ответив на мой вопрос: как дерзнули вы приблизиться к острову Радуги?
— Во славу Фрисландской короны мой «Левиафан» бороздит моря, я же разыскиваю чудеса и диковины, дабы восславить между народами имя родины. Дошел до меня слух, что на сем острове проживает ужасное чудовище, Чудом-юдом именуемое. И вот, поскольку страх мне неведом, решил я посмотреть на него. Быть может, если прекрасная дева взойдет на корабль, она расскажет мне, возможно ли исполнение моего желания?
— Это как Чудо-юдо пожелает, Адальберт, — ответила Настя, избегая называть полное имя гостя. Ничего удивительного: я вот тоже, что там после ван Хельсинга идет, уже не помнил. — А ты уверен, что перед тобой сейчас не оно?
— Конечно! Ты — красавица, а оно — чудовище.
— Одно другому не мешает, — пожала плечами Настя.
Это она уже слишком разошлась, по-моему. То есть зубы заговаривает славно, как мы на берегу и порешили, но я-то имел в виду, что капитан «Левиафана» должен расслабиться, очароваться, а там, глядишь, и сболтнет что-нибудь лишнее. Но Настасья повела беседу так, что ван Хельсинг вот-вот сообразит: над ним попросту издеваются. И как он поступит?
Но пока очарование было сильнее.
— Еще прослышал я, будто на Чудо-юдином острове обитает русский зверь волшебный, кот Баюн, что красными речами да сказками дивными услаждает слух достойных людей, ибо речью владеет человеческой.
— Кто же сказал тебе такую глупость, Адальберт? — все тем же эпическим голосом пропела Настасья.
— Зачем ты обманываешь меня, прекрасная дева? — без особого возмущения спросил он. — Про кота, Баюном рекомого, мне рассказал человек, всякого уважения и доверия достойный, негоциант почтенный Садденли.
Врет и не краснеет! Садденли не видел Баюна. А если бы и видел — не станет же о своих тайных делах на каждом углу кричать. И тут я понял: ван Хельсинг просто испытывает девушку. Ненавязчиво дает понять, что ему все про нас известно.
Но для чего? Знать бы, что у него на уме…
— Настя, — как мог тихо прошептал я. Плеск волн о доски бортов не дал пассажирам «Левиафана» меня услышать. — Сворачивай разговор. Он хитрит.
Настасья величаво отвернулась, будто что-то рассматривая вдали, и чуть заметно наклонила голову: мол, понимаю.
— Что ж, прав ты, Адальберт-путешественник, признаю; есть у нас и Чудо-юдо страшное, и кот Баюн забавный. Но что тебе в том? Ради них ли ты пересек воды запретные?
— Как и всю свою жизнь, красавица, направляю я нос корабля туда, где есть чему удивиться. Чудовищ я видел немало, а вот баюнов еще никогда. Хотя баюнами земли славянские славятся, мало кто может похвастать, что встретил их. Не о подарке прошу, только за погляд сего удивительного создания готов честно заплатить я монетой звонкой.
«А что потом? — мысленно спросил я. — Поднимешь паруса и деру? Неужели не слышал, что погода над Радугой зависит от меня? Хотя, если тебя в путь снаряжал Черномор, убежденный, что ему пора ступить на тропу войны, он и тебя, наверное, магией не обделил… Паршиво».
— Настя, не соглашайся… — слегка нагнувшись вперед, прошептал я ей в затылок.
Правой рукой, заведенной за спину, девушка сделала знак: не беспокойся.
— Без нужды на Радуге твое золото, Адальберт, и серебро здесь ни к чему. Другая плата в чести.
— Какая же плата нужна тебе, прекрасная дева?
— Правда. Кто тебе про остров рассказал? Уж точно не Садденли.
Умница, Настя, догадалась по английскому имени, какого роду-племени этот Садденли и каковы должны быть его интересы! Однако и ван Хельсинг не растерялся:
— Отчего же? Он ведь зятем мне приходится, так вот, по-родственному, бывает, и секреты доверяет. Тем более что не соперник я ему: не торгую, а исследователем своей короне служу. Потому, как видишь, и знака тайного купеческого на мачте не имею.
Складно звонит. На вранье ловить, похоже, бесполезно. А вот что, если… Мелькнувшая у меня в голове мысль, каюсь, была рискованной — не иначе, сгущающаяся ночь повлияла, заставив ощутить бесшабашную храбрость.
— Настя, соглашайся. Скажи, утром Баюна покажешь, — прошептал я и, пока она обращалась к Адальберту, спросил у Баюна: — Что чуешь, котище?
— Тут котятки, — на грани слышимости донеслось из-под ветошки.
— Это ясно. Ты магию какую-нибудь чуешь?
— Да, есть что-то… От чутья скрытное. Не разберу.
Еще раз окинув взором толпившихся у борта моряков, державших факелы, я задумался: что же такое придумал Черномор? В том, что котятки действительно на корабле, я не сомневался: Баюн кот волшебный, не ошибётся. Но вот в то, что «Левиафан» прибыл только ради этих котят, верилось с трудом.
Настя шевельнула веслом, я неприметно подогнал волну, и мы направились обратно к острову. Ночь выдалась темная, бледный месяц то и дело скрывался за облаками, и скопление огней на корабле было видно отчетливо. Но вот я приметил, что лишние факелы на палубе стали гаснуть, осталось их всего три или четыре, они двигались туда-сюда, очевидно, освещая путь дозорным.
— Зачем ты согласился? — спросил Баюн. — Теперь этому фрисландцу только и осталось дождаться меня да котят за борт покидать. А чтобы мы ничего лишнего не сделали, на то и ворожба тайная в трюме упрятана.
— Черномор наверняка всучил ван Хельсингу какой-нибудь козырь. Начни Настя запираться, купец бы все равно своего добился. Мы бы ему, допустим, прямо сказали, мол, знаем, кто ты есть и за каким лешим приперся, а он нам: у меня ваш Рудя в плену, меняю на кота. Что тогда делать?
— Ты думаешь, Отто…
— Пока мы не знаем, что там спрятано в трюме, предполагать надо самое худшее. Больше магии ты не заметил?
— Перстень на руке ван Брегена-ан-Зе. Он связан с тем, что укрыто в трюме.
— Есть догадки, что это может быть?
— Ни малейших… Ох, псы меня задери, если когда-нибудь сумею вернуться к Бабе-яге, буду учиться, учиться и еще раз учиться!
— Похвальное желание, — заверил я. — Далеко пойдешь. А сейчас, бригада, слушай мою команду. Настя, ты, как только доплывешь до берега, не медля ни секунды, бери кольцо, найди место, как я говорил, и лети домой. И, пожалуйста, без споров. Возможно, тут сейчас такая кутерьма начнется, что лишний раз вздохнуть некогда будет. А мы с тобой, мой друг хвостатый, пойдем на дело.
Я снова оглянулся на корабль. К этому моменту мы как раз преодолели половину расстояния от «Левиафана» до Радуги.
— Они догадываются, что неспроста мы время до утра выторговали. Но вряд ли ждут подвоха прямо сейчас. Садись ко мне на загривок — и поплыли.
Баюн не стал спорить. Едва он умостился на мне, вцепившись когтями, я, быстро затянув завязки малахая-невидимки под подбородком, без плеска перекинулся за борт. Лодка качнулась.
— Чудо! — окликнула Настя. — Я должна тебе что-то сказать.
— Извини, не время. Потом, после победы, милости просим на Радугу, а сейчас, очень прошу, не подведи. Лети домой.
— Но ты не знаешь главного!
— Потом, потом…
Я махнул лапой, отталкивая от себя лодку, и поплыл вперед. Для меня сейчас главным было не растерять боевой азарт.
Корабль быстро приближался. Я успел изложить Баюну свой план-скороспелку. Кот не возражал, молча кивал головой, мужественно снося соленые брызги. Метров за сто от «Левиафана» я начал осторожничать, сбавил ход, по временам замирал, пристально рассматривая громаду судна, отслеживая передвижения часовых. Кот и это терпел, хотя я даже через шерсть чувствовал, как нервно ходят туда-сюда его когти.
Похоже, я оказался прав: спать на корабле никто не собирался, но пока был объявлен отдых. Кое-кто из матросов ужинал, кое-кто тайком хлебал ром, но большая часть, не спускаясь в кубрик, дремала на палубе. Что-то рациональное наконец шевельнулось в моей голове, и я начал осознавать, насколько безумна вся затея. Но с другой стороны, утром у нас, по-видимому, не останется даже призрачных шансов.
Метров за сорок я шепотом спросил у Баюна:
— Хвостатый, ты нырять умеешь?
— В смысле? — опешил кот.
— Ну дыхание под водой задерживать?
— С ума сошел? — ужаснулся хвостатый. — Захлебнусь же. У меня носоглотка иначе устроена…
— А если нос лапами зажмешь? Минуту протянешь? Давай, а я тебя сам подержу. Прыгай. — Я поднял над водой левую лапу.
Баюн перепрыгнул на нее, старательно упрятал нос между передних лап. Я осторожно прижал его к груди и нырнул.
Ночью мы обычно не купались, и ощущение соленой мглы, окутавшей мир, оказалось новым, незнакомым. Ничто не нарушало ее, кроме факельных отблесков, а по ним ориентироваться было трудновато. И все же я управился всего за полминуты, вынырнув под самым бортом галеона. Дал отдышаться яростно встряхивающемуся коту и, водрузив его на прежнее место, отгреб поближе к корме. Там стал осторожно подниматься наверх.
Это было не так-то просто, ведь я старался действовать бесшумно. Я прикладывал лапу к просмоленным стыкам досок, нажимал, медленно вонзая когти, подтягивался, снова вонзал и снова подтягивался. Понадобилось две минуты, чтобы мы с котом оказались у крайнего гребного люка.
Не дожидаясь подсказки, Баюн перебрался ко мне на плечо, чтобы не мелькнуть перед чьим-то взором, а я заглянул внутрь. Вдоль борта тянулась скупо освещенная парой фонарей галерея гребцов, неожиданно тесная. Даже весла здесь лежали наискосок — втянуть их под прямым углом было бы невозможно.
Сперва я сильно засомневался в умственных способностях того, кто решил посадить на «Левиафан» гребцов. Чтобы такая махина обогнала хотя бы черепаху, ей требовалось сотни две весел — и по два-три работника на каждое. Но потом сообразил, что весла предназначены, конечно, только для маневров на небольшом пространстве, при заходе в порт, к примеру. Или в случае медленного приближения к незнакомому берегу, с постоянными замерами глубины…
От остального трюма галерею отгораживала переборка из свежих досок — видимо, корабль недавно перестраивали, и, хоть я не знаток, мне пришло в голову, что целью перестройки было увеличение грузовых отсеков. Если, конечно, применительно к такому галеону допустим термин «отсек».
По краям галереи имелись двери — чтобы не сказать лазы, такими они были узкими. Десятка два полуголых матросов, очевидно, почти вся гребная команда правого борта, собрались на средних скамьях и что-то возбужденно обсуждали приглушенными голосами.
— Глянь, — шепнул я коту. — Проскочишь?
Баюн не успел ответить. Один из дозорных, бродивших по палубе, перегнулся через борт, высоко подняв факел, чтобы свет не бил в глаза. Что-то померещилось ему среди волн. Однако мокрого дымчатого кота зависшего в воздухе у самого борта, он не разглядел. Буркнул себе что-то под нос и двинулся своей дорогой.
Баюн запрыгнул на край люка и осмотрелся. По-охотничьи нервно дернул хвостом.
— Проскочу… А вот как обратно?
— Как с магией? — уточнил я.
— Без изменений.
— Сначала идем на разведку. Попробуй подняться на палубу у кормы, — шепнул я. — Если тебя долго не будет, я сюда вернусь.
Баюн скользнул внутрь, а я поднялся до верха и перелез через украшенные резьбой перила.
Ох, ребята, как же все-таки хорошо быть невидимкой, вы бы знали! Неземное чувство. И похулиганить тянет — спасу нет. Вот честное слово, сроду не бывало у меня тяги исподтишка пинки раздавать, а тут…
Продолжение следует
#фэнтези #юмор #читать #ироническоефэнтези #юмористическоефэнтези