Знаете, есть такие моменты тишины, когда даже холодильник перестаёт урчать, словно прислушиваясь к вашему позору? Я стояла на кафельном полу босиком, и холод плитки поднимался вверх по икрам, превращая ноги в два оледенелых столбика - не то мраморных, не то заливных. В руке я держала улику. Нет, не пирожное и не кусок докторской колбасы, упаси боже. В руке у меня был квадратный лоскуток ситца с ромашками. То, что когда-то было платьем. Моим любимым платьем, купленным в комиссионке на Малой Арнаутской летом тысяча девятьсот лохматого года.
Вы таки будете смеяться, но именно этот кусок ткани, с треском разъехавшийся по шву на спине, когда я потянулась за банкой с гречкой, объявил мне о конце затяжного внутреннего спора. О прекращении той вялотекущей распри с собственным телом, которую я вела с переменным ожесточением лет сорок.
И вот вам моя хроника, дорогие мои, прямо из эпицентра кухонных событий.
Кусочек мацы вместо души
Шестнадцатого мая, ровно в семь утра, я выбросила весы. Не вынесла в коридор, чтобы отдать соседке тёте Гале (она, бедная, и так верит в теорию заговора производителей электроники), не спрятала на антресоли, а именно снесла в мусоропровод. Звук падения этого высокоточного прибора в жестяное нутро шахты напоминал финальный аккорд девятой симфонии. Или звон разбитых кандалов. Тут уж кому что слышится.
А ведь когда-то я могла взвесить душу, если бы она была материальна. Вы не застали этот период, но он был прекрасен в своём идиотизме. Девяностые, дикий капитализм и первые журналы с фотографиями Клаудии Шиффер. Моя тетрадка учёта калорий напоминала бухгалтерскую ведомость Одесского привозного рынка в сезон арбузов. «Яблоко - 47. Творог - 88. Гречневая крупа, сто грамм в сухом виде, а в варёном вообще непонятно что и с чем это едят - плачь, нервный срыв, но я держалась».
Мы тогда всё мерили категориями «съем - не съем», «влезу - не влезу». Шкаф был полон вещей «на выход», которые ждали момента, когда я исчезну. То есть когда останется от меня одна только тень и улыбка. Но я, знаете ли, почему-то никак не хотела исчезать. Организм - он, бестия, живучий. Он сопротивлялся, как мог: на диете из сельдерея отращивал кость, делал её шире, тяжелее - мол, на, получай плюс триста грамм костного мозга в ответ на твои травяные отвары.
Глядя на старые фотографии, я вижу там красивую, но совершенно измученную голодом и тревогой девушку. Я не узнаю её выражения лица. Это лицо человека, который всё время считает. Но не деньги, нет. Калории. А это, я вам скажу, куда более скучная материя, чем деньги. На деньги хотя бы можно купить новые туфли. На сэкономленные калории нельзя купить ничего, кроме одобрительного кивка гинеколога и хронической усталости.
Трамвай, груша и право быть осязаемой
Перелом, как это всегда и бывает у Рубиной, случился не на приёме у психотерапевта и не в санатории с целебными водами, а в душном одесском трамвае, битком набитом гражданами, спешащими к морю. Был август, вязкий, как рахат-лукум. Стояла я, держась за поручень, и чувствовала, как лопатка моя упирается во что-то твёрдое, но живое. Я обернулась. Это была старуха. Маленькая, сухонькая, сморщенная, как забытое на подоконнике яблочко-дичок, но взгляд - острее скальпеля. Она внимательно, по-хозяйски, изучала мою блузку, мои руки, мою шею.
«Деточка, - сказала она громко, так, что услышали все, включая водителя. - И шо ты себе мучаешь? Ты ж молодая, гладкая, в самом, как говорится, соку. Вот скажи мне, зачем тебе худоба эта голодная? Разве мужчина гладит кости? Ему, деточка, надо, шобы было за шо подержаться. А ты - как вешалка. На тебя ж смотреть страшно, не то что трогать. Поешь грушу!»
И в руке у неё, прошу заметить, материализовалась из авоськи огромная, янтарная, истекающая соком груша сорта «дюшес». Запахло мёдом и летним закатом. Я стояла, держась за поручень, и чувствовала, как краска стыда заливает лицо. Но это не был стыд за то, что я «толстая». Наоборот. Мне стало стыдно, что я позволила цифрам на механической коробке украсть у меня эту грушу. Эту жизнь. Это море, которое плескалось в десяти минутах ходьбы.
В том трамвае произошёл антропологический сдвиг. Я внезапно поняла трагическую разницу между мужским и женским взглядом, о чём сейчас и хочу поведать своим читателям-мужчинам, заглянувшим на этот канал.
Мужчинам: не стесняйтесь спросить
Дорогие наши! Когда ваша женщина говорит вам: «Я толстая», она не просит вас дать ей диету. Она вообще не о сантиметрах. Она говорит вам: «Я боюсь, что меня больше нельзя любить». В мире, где женская ценность десятилетиями измерялась параметрами 90-60-90, у нас развился условный рефлекс собаки Павлова. Мы слышим звонок, и тут же выделяем желудочный сок тревоги.
Если женщина готова плакать из-за несчастных трёх килограммов, набежавших за майские, она не о колбасе горюет. Она горюет об ушедшей весне, о том, что джинсы не застегнулись, и о страхе, что вы посмотрите на какую-нибудь юную фею и забудете, зачем вам эта домашняя пышечка. Не надо в этот момент говорить: «Ну сядь на диету». Это худшее, что можно придумать. Скажите: «Мне всё равно, какой у тебя вес. Я люблю твои руки. Приготовь нам чай, я купил тех самых бубликов, которые хрустят». Это обезоруживает похлеще любого комплимента.
Халат цвета запекшейся вишни
Мода на худобу - вещь сравнительно новая. Я помню бабушкины альбомы, фотографии послевоенных красавиц. Там не было этого испуганного взгляда загнанной лани. Там были женщины с талиями, конечно, но и с плечами, и с щиколотками, и с тем, что называется «стать». Моя бабушка Беата, которую я смутно помню, носила платья из крепдешина с такими подплечиками, что казалась монументальной, как фрегат. И никто не говорил ей, что она толстая. Ей говорили, что она роскошная.
Что же случилось с нами? В каком году мы решили, что тело должно быть плоским, как доска, и угловатым, как стул? Морис Метерлинк в «Разуме цветов» писал, что природе чужды прямые линии и углы. Природа любит округлости. Посмотрите на холмы Тосканы, на волны океана. Когда Амедео Модильяни рисовал своих знаменитых женщин с лебедиными шеями, он воспевал «змеящуюся» линию изгиба. А мы пытаемся запихнуть себя в скафандр спаниэкс-корсета и делать вид, что у нас нет живота.
Самое забавное, что именно животик, этот маленький, мягкий, тёплый, был главным объектом поклонения художников Ренессанса. Венера Боттичелли имеет то, что современные фитнес-тренеры назвали бы «недостатком тонуса». А Тициан? А Рубенс? Эти люди знали толк в красоте. Красота - это не отсутствие жировой прослойки. Красота - это свет внутри, который делает кожу сияющей, а движения плавными.
Я выкинула весы и достала с антресолей старый восточный халат. Знаете, такой, тёмно-вишнёвый, с золотыми драконами, купленный сто лет назад на Алайском базаре в Ташкенте. Он лежал там, переложенный нафталином, как память о прошлой жизни. И вот я его надела, заварила чай в пузатом чайничке и поняла, что наконец-то дома. Не в квартире, нет. В своём теле.
Кухонный дзен и окрошка свободы
Процесс принятия веса - это не когда ты махаешь рукой и начинаешь тоннами есть майонез. Это когда ты наконец начинаешь слышать своё тело, а не крики гламурных журналов. Тело, скажу я вам, мудрая скотинка. Оно знает, что ему нужно. Если в пятьдесят лет организм требует не кефира с отрубями, а хорошего куска мяса с кровью и хлеба с маслом - дайте ему это. Ему нужны ресурсы, чтобы тащить на себе вашу бессонницу, ваши перепады давления и ваши нервные отчёты на работе.
Последние исследования Британской медицинской ассоциации (ссылаюсь на данные научного журнала «The Lancet» за 2023 год) наконец-то подтвердили то, о чём интуитивно догадывались наши прабабки: метаболически здоровое ожирение - не миф. Оказывается, можно быть формально «полной» по индексу массы тела и при этом иметь здоровое сердце и сосуды, если ты двигаешься в удовольствие, не голодаешь и психически стабилен. И наоборот: вечное сидение на диетах срывает гормональный баланс так, что никакие килограммы не уйдут, а тревожность останется с вами навсегда.
Но мы, женщины, странные создания. Мы цепляемся за свою полноту, как за последнее оправдание. Ведь если я не похудела, значит, я не имею права покупать красивое бельё. Если я толстая, значит, я не могу пойти на танцы. Мы прячемся за вес, как за каменную стену, чтобы не жить. Страшно ведь начать жить. А вдруг не получится? Гораздо удобнее сидеть и ждать понедельника, новой диеты, волшебной таблетки, которая превратит тебя в девочку, влюбившуюся в того мальчика в девятом классе.
А мальчика того уже и след простыл, прости господи, одни инфаркты да лысины остались. А ты всё сидишь на гречке.
Для своих, девчат
Девочки, давайте честно. Я сейчас скажу страшную вещь, приготовьтесь. Огромное количество женщин после пятидесяти выглядят плохо не потому, что они полные. А потому, что они несчастные. Этот потухший взгляд, эти опущенные уголки губ - это не от веса, это от вечной диеты и ненависти к себе. Когда ты перестаешь корить себя за каждый съеденный огурец и покупаешь платье не «на десять кило меньше», а на свой сегодняшний размер, происходит чудо. Ты выпрямляешь спину. Ты начинаешь улыбаться. И мужчины, что характерно, начинают оборачиваться. Потому что энергия сытой, довольной, телесной женщины перекрывает любые модельные стандарты.
Я не призываю вас пускаться во все тяжкие и отращивать «спасательный круг» до колен. Речь о другом. Перестаньте видеть в еде врага, а в зеркале - надзирателя. Знаете, какая самая элегантная вещь на свете? Уверенность зрелой женщины, которая знает цену и куску хамона, и себе самой.
Чемодан без ручки
На днях я разбирала антресоли. Там, в коробке из-под чехословацких сапог «Цебо», лежали джинсы. Те самые, «счастливые», с вышивкой на заднем кармане, которые я носила на втором курсе института и которые обещала себе надеть через месяц, вот только чуть-чуть похудею. Они пролежали в этой коробке тридцать три года. Тридцать три года, Карл! Целая жизнь. Ткань стала ломкой, нитки пожелтели, и запах от них шёл уже не юностью, а пылью библиотечного архива.
Я держала эти джинсы в руках и смеялась. Без истерики, легко. Я смеялась над дурой, которая откладывала жизнь на потом, когда будет «идеальный вес». А идеальный вес - химера. Мираж в пустыне Сахара.
В этот момент на кухню зашёл мой сосед Абрам Моисеевич - эксперт по всем вопросам. Человек, разменявший восьмой десяток, с лицом старого еврейского мудреца. Он посмотрел на меня, сидящую на табурете с этими джинсами, на разбросанные тряпки, вдохнул запах нафталина и спросил:
- Дана, вы с ума сошли? Вы что, решили молодость свою законсервировать, как огурцы на зиму? Выбросьте этот мусор. Тело - это чемодан. Нам даётся один на всю дорогу. Если вы будете трястись над этим чемоданом, вы никогда не увидите Париж. Вас будет интересовать только, не поцарапался ли замок. А Богу плевать на замок. Бог смотрит на то, что вы внутри везёте.
И я выбросила джинсы. А платье в ромашку? Его время прошло, но я не могла с ним расстаться. Я сходила в ателье и заказала точную его копию, но на четыре размера больше. Портниха, милая женщина с золотыми руками, сказала: «Знаете, а ткань сейчас гораздо лучше. Носите на здоровье».
И вот стою я в этом новом платье, и сидит оно идеально. Потому что платье сшито на меня сегодняшнюю. Не туда, в прошлое, а сюда, в настоящее. И впервые за долгое время я смотрю в зеркало и вижу не складку на боку, а красивую, зрелую, спокойную женщину, которая знает, что ужин не требует искупления на беговой дорожке.
Мир стал сложным, как старый бабушкин рецепт форшмака. В нём перемешалось всё: политика, новости, страхи. Но именно сейчас так важно держаться за простые и честные вещи. Тело - это не проект, который нужно сдать к сроку. Это дом. И если вы в доме хозяйка, а не надсмотрщик с плёткой калорийности, там всегда будет пахнуть свежей выпечкой и сиренью. Даже если на висках уже появился первый иней.
Так что я желаю вам, дорогие мои подруги (и друзья, куда ж без вас), хотя бы раз позволить себе ту самую грушу. Без счёта, без вины, без оглядки на весы. Просто потому, что она сладкая, а вы - живы. И это единственная новость, которая сегодня имеет значение.