Текст: Марина Круглякова, фото автора.
За бурный ХХ век человечество успело изобрести множество способов самоуничтожения. Но те же самые знания иногда удается направить и в мирное русло. Один из таких примеров – использование технологий производства атомной бомбы для создания ядерной энергетики.
Первая в мире атомная электростанция (АЭС) была запущена в Советском Союзе в Обнинске в 1954 году и почти полвека проработала без аварий. Сегодня здесь действует Отраслевой мемориальный комплекс «Первая в мире АЭС».
Как рождался мирный атом в нашей стране, мы решили узнать на Обнинской атомной электростанции. Ее создатель – Физико-энергетический институт (ФЭИ) – в этом году отмечает 80-летие.
На петлю!
«– К Пинхасику или Ушакову?
– На Первую АЭС!
– Тогда к Ушакову».
Такой диалог состоялся в отделе кадров, когда туда пришел Валерий Сазонов. Из-за секретности подразделения института называли по фамилиям их руководителей. Георгий Ушаков в те годы возглавлял станцию, и «здание Ушакова» означало саму АЭС. Именно там и мечтал работать Сазонов.
«Меня направили к главному инженеру АЭС Владимиру Лыткину, – вспоминает Валерий Кондратьевич, которому в этом году исполнилось 90 лет. – Когда я был у него, в кабинет ворвался «важный чин» и начал резко отчитывать его за грязь в траншее. «А что там еще должно быть?» – подумал я. Когда Лыткин обратил его внимание на меня, тот грозно скомандовал: «На петлю!» Тогда это прозвучало зловеще... «Важным чином» был Георгий Ушаков. «Грязью» называли радиационное загрязнение, а «петлей» – опытный участок, подключенный к реактору».
Шел 1958 год. Станция работала уже четвертый год, но ее история началась раньше – в 1946-м, с создания секретной Лаборатории «В».
Физика за колючей проволокой
В конце войны в советскую зону оккупации Германии были направлены необычные «военные»: за формой и званиями скрывались ученые. Перед ними стояла конкретная задача: найти немецких специалистов и технологии, прежде всего в области ядерной физики. В числе «офицеров» был ученик знаменитого Эрнеста Резерфорда, один из ведущих советских физиков-ядерщиков, Александр Лейпунский. Именно ему удалось уговорить немецкого профессора Хайнца Позе переехать в СССР вместе с коллегами.
Лаборатория «В» стала одной из четырех секретных организаций, созданных в начале 1946 года для работы с немецкими специалистами. Она управлялась МВД СССР. Научное руководство легло на плечи Александра Лейпунского и доктора физико-математических наук Дмитрия Блохинцева (будущего директора ФЭИ).
Говорят, локацию для Лаборатории «В» выбрал сам Борода – так за глаза называли руководителя советского атомного проекта Игоря Васильевича Курчатова. Место было подходящее: рядом железная дорога, вокруг глухой лес, строения, в которых разместилась лаборатория и поселились люди.
На объекте ввели особо строгий режим секретности. Жителям окрестных деревень сказали, что будут строить механический завод. В лесу стояли таблички: «Стой! Запретная зона!»
Официально лаборатория располагалась в Малоярославце, для писем указывался адрес – п/я (почтовый ящик) 276, поэтому работники говорили, что работают в «ящике».
Для 30 немецких сотрудников приготовили отдельные квартиры со всеми удобствами. Многие приехали с семьями. «Гости» из Германии получали очень высокую зарплату. Для них построили теннисный корт, собрали обширную библиотеку научной и художественной литературы. А для детей пригласили учителей – поволжских немцев, которые преподавали на немецком и русском языках.
В Лаборатории «В» трудились и советские специалисты, многие из которых прошли войну. Для них строили деревянные «финские» домики.
Олег Казачковский, будущий лауреат Ленинской премии и директор ФЭИ, приехал на «Объект «В» МВД СССР» – так назвали Лабораторию «В» и жилые постройки вокруг нее – в январе 1948 года. «Никаких ванн в домах не было и в помине, – вспоминал он в книге «Записки физика о войне и мире». – Вообще, это считалось чуть ли не буржуазным предрассудком. Пользовались баней в небольшом домике в нижнем парке… Как бы там ни было, но мы были довольны и на жизнь не жаловались».
Не было водопровода, канализации, центрального отопления – топили печки. Воду каждый день привозили в бочке расконвоированные заключенные. Свет порой отключали на несколько дней, а то и недель, приходилось пользоваться свечами и керосиновыми лампами. «Все были очень увлечены наукой и полны энтузиазма, – рассказывает заведующая отделом истории Музея истории города Обнинска Наталья Прусакова. – Это было поколение, которое не успело на войну, но хотело совершать подвиги, как их отцы и старшие братья».
Работали с 8 часов утра до 17.00 с перерывом на обед. Уходили домой ужинать и… вновь возвращались на работу – свет в окнах главного корпуса горел до глубокой ночи.
Немецкие ученые сначала свободно передвигались: ходили в лес, особенно любили зимние лыжные прогулки; покупали молочные продукты в соседних деревнях; ездили на базар в Малоярославец. Позже поселок обнесли колючей проволокой. Советские сотрудники могли свободно выходить за нее, немецкие – только в сопровождении представителя МВД.
Иностранные специалисты уехали из Обнинска в 1952 году. «Их участие способствовало становлению высокого уровня исследовательских работ в институте – так оценил Казачковский работу немецких ученых. – И не менее важно, что им удалось своевременно показать нецелесообразность развития работ по бериллиевому реактору. Иначе немалые силы и средства были бы потрачены впустую».
Позднее Лаборатория «В» получит новое имя – Физико-энергетический институт. Спрятанный когда-то за колючей проволокой секретный Объект «В», обозначенный лишь номером почтового ящика, превратится в город Обнинск.
«А о том, как мы живем, знают лишь за рубежом»
«Когда пустили электричку, мы с подружкой поехали посмотреть Обнинск, – рассказывает Наталья Прусакова. В 1958 году школьницей она с родителями переехала из Мурманской области в Боровск. – Город на меня произвел большое впечатление. Посреди леса стояли новые желтые каменные дома, такие современные и красивые. Везде чистота и порядок. Всего одна улица, но на ней есть все: школа, стадион, прачечная, баня, ресторан, а в нем кулинария, оттуда так вкусно пахнет, продаются пирожные. Идешь дальше – Дом культуры, и там тоже красота. Вокруг только молодые люди – я не видела пожилых, и все так интересно, все секретно».
Сначала въезд в Обнинск, получивший статус города в 1956 году, был только по пропускам. «Начинался Обнинск в труднейших условиях нехватки людей, материалов и энергии, – пишет в книге «Рождение мирного атома» Дмитрий Блохинцев. – Под ногами жидкая глина, в которой оставались резиновые сапоги (некоторые подвязывали их веревкой) и безнадежно вязли машины». По воспоминаниям ветеранов, во время распутицы дорогу, ведущую к проходной института (сейчас это центральная улица – проспект Ленина), перекрывали, «чтобы автомобили не разбили асфальт и не испортили парадный въезд в ФЭИ».
Будущий город в основном строили заключенные. Бараки, обнесенные колючей проволокой с установленными по периметру наблюдательными вышками, располагались рядом со станцией. Эту зону физики почему-то прозвали «Добро пожаловать». По сути, и ученые жили в зоне – за колючей проволокой, со шлагбаумами и КПП, правда, в иных условиях: в «клетке», но «золотой». Для непосвященных она называлась «Опытный механический завод», «поселок Мехзавод» или «Малоярославец-2».
«Вокруг люди жили очень бедно, – вспоминает Наталья Прусакова. – Тут ведь дважды прокатился фронт. Меня удивляло, что некоторые мои одноклассники не знали, что такое варенье. А в Обнинске заходишь в магазин, а там конфеты множества сортов, разные булочки и сдобы… у нас в Боровске такого не было».
Физиков-ядерщиков в стране не хватало. Для их подготовки создавали спецфакультеты в элитных столичных вузах, выпускники которых потянулись в Обнинск. В Музее истории города можно увидеть, как в середине 1950-х годов выглядела комната молодого специалиста. В экспозиции также есть маленький чемоданчик, обычно с такими приезжали вчерашние студенты. Большую часть их содержимого составляли книги.
«Я приехал в Обнинск в 1958 году, сразу получил общежитие, – рассказывает Валерий Сазонов. – Колючая проволока уже в основном была убрана. Вместо оснащенной современным оборудованием проходной была одна дверка. Помню, ездил на работу на мотоцикле, въезжал в ворота и дальше – по территории до своего корпуса. Обнинск выглядел как витрина будущего. Тут в магазинах имелось все. Колбаса разных сортов, икра красная, черная, бери сколько хочешь. Но далеко не все могли себе это позволить. Лично я и моя семья почувствовали достаток только тогда, когда я стал старшим инженером пульта управления и мне увеличили зарплату до 180 рублей».
Молодые ученые находили время ездить в Москву в театры и на концерты. Пока не запустили электрички, дорога до столицы занимала четыре часа в одну сторону. Соревновались в КВН. Ветераны вспоминают, как в 1963 году выиграли у команды легендарной Дубны. Физики шутили: «Всем известно издавна, где находится Дубна, // А о том, как мы живем, знают лишь за рубежом». Популярны были различные спортивные баталии, посмотреть на них приходили бабушки с внуками, женщины с вязанием. Летом плавали на байдарках, ходили в походы, зимой – на лыжах.
Постепенно в городе появились другие научно-исследовательские институты, связанные с использованием радиоактивных излучений, сейчас их более десяти. За Обнинском прочно закрепилось звание города науки – он стал первым наукоградом страны.
От «Атома морского» к «Атому мирному»
Картины «Лунная ночь. Деревня» Левитана, «Домик в деревне Пяткино» Фалька и Первая в мире АЭС – что между ними общего? На полотнах известных художников изображена деревня Пяткино, на месте которой и располагается знаменитая атомная электростанция.
Ее начали строить в 1951 году, но разработки ядерных реакторов (атомных котлов) в СССР начались еще в начале 1940-х. После испытания атомной бомбы задумались о способах ее доставки до цели. Нужно было разработать конструкцию атомного двигателя для подводных лодок и кораблей, и побыстрее – ведь американская атомная подлодка уже бороздила моря и океаны. В 1950 году приняли решение построить в Лаборатории «В» экспериментальный уранграфитовый корабельный реактор с водяным охлаждением «АМ» («Атом Морской»). Но установка оказалась слишком тяжела и велика для подводной лодки. Курчатов, считавший, что «атом должен быть рабочим, а не солдатом», предложил использовать «АМ» для создания атомной электростанции. Так «Атом морской» превратился в «Атом мирный».
Работа над проектом и строительство здания АЭС велись параллельно в строжайшей тайне. Может, поэтому строение, чтобы не догадались о его назначении, больше походит на жилой дом, чем на техническое сооружение.
Тогда было засекречено все, что относилось к атомным исследованиям. Сотрудникам запрещали рассказывать кому-либо о своей работе, читать книги по специальности в общественных местах. Работающие в соседних лабораториях часто не знали, кто и чем занимается. Наименования многих терминов в отчетах были закодированы, и шифр периодически меняли. Вместо слова «реактор» писали «кристаллизатор» или «домна», «уран» заменяли на «марс», «нейтрон» – на «метеорит» и так далее. Расчеты для «домны»–«кристаллизатора» проводили на арифмометрах, логарифмических линейках и бухгалтерских счетах.
Впервые пар, выработанный АЭС, был подан на турбину вечером 26 июня 1954 года. «С легким паром!» – поздравил участников пуска Курчатов. 27 июня станция была подключена к энергосистеме СССР. Сообщение о пуске «первой промышленной электростанции на атомной энергии полезной мощностью 5000 киловатт» появилось в «Правде» 1 июля.
Это был мощный пропагандистский ход: СССР хотел продемонстрировать, что советская наука способна использовать атом и в мирных целях. К тому же опасались, что США первыми запустят экспериментальную гражданскую АЭС, над которой они уже работали в Шиппингпорте.
После доклада о советской АЭС в Женеве на Первой международной конференции по мирному использованию атомной энергии в Обнинск устремился поток иностранных делегаций. Одним из первых станцию посетил Фредерик Жолио-Кюри. На здание АЭС перед приездом иностранных гостей вешали, а после отъезда снимали табличку, где указывались название станции и ее принадлежность к Академии наук. На самом деле АЭС относилась к засекреченному Министерству среднего машиностроения. В наши дни вывеску воссоздали по старым фотографиям, и сейчас она является частью экспозиции.
«Меня восхищали люди, которые здесь работали, уровень их подготовки, – вспоминает Валерий Сазонов. – Когда начал вникать в тонкости, поразился – это сколько же надо всего знать! Сначала я попал на петлевые испытания тепловыделяющих элементов – твэлов. Петля – это экспериментальная установка. Твэл – важнейший элемент любого реактора, где происходит выделение энергии из ядра».
Когда создавали Первую АЭС, над разработкой твэла безуспешно бились три НИИ. Задачу удалось решить начальнику одного из отделов ФЭИ, Владимиру Малых. Причем у него даже не было законченного высшего образования, но он стал и доктором технических наук, и лауреатом Ленинской премии. Для сборки первых твэлов Малых и его сотрудники вручную дробили урановые втулки, превращая их в крупку. Позднее их стали производить на заводе. Для каждой АЭС разрабатываются свои твэлы.
Два года за два месяца
В ноябре 1954 года на станции Обнинское появились странные молодые люди: все в одинаковых шапках, пальто, костюмах, галстуках и в начищенных до блеска флотских ботинках. Дело в том, что тогда уже шла работа над проектом первой советской атомной подводной лодки К-3 «Ленинский комсомол». Но как и где за два-три месяца научить личный состав субмарины управлять ядерным реактором? Конечно, на Первой АЭС.
По воспоминаниям старпома, а позже командира К-3 Льва Жильцова, директор АЭС счел планы моряков нереальными. По его мнению, чтобы «встать за штурвал» реактора, нужен год, а то и два. Но обучение началось. Лекции читали ведущие ученые ФЭИ. Уже в апреле 1955 года первые офицеры, успешно сдав экзамены, заменили за пультом операторов станции, которых отправили в отпуск.
На территории ФЭИ построили действующую модель (стенд) реакторной установки К-3 для отработки действий экипажа. Такая лодка строилась впервые в стране, и опыт набирался методом проб и ошибок. «Во время испытаний действующего стенда подводной лодки практически при каждом пуске образовывалась течь – происходил выброс радиоактивного газа, активного пара и аэрозолей, – писал в воспоминаниях Лев Жильцов. – Наиболее значительные неполадки устраняли заключенные. <…> При первом пуске реактора его крышка оказалась негерметичной, и через нее пошла вода, непосредственно циркулирующая в реакторе. Как ее убрать? Матросы, старшины и офицеры надели резиновые перчатки, взяли тряпки, собрали всю воду и отнесли ее в могильник. Конечно, нахватали доз».
Морякам выдали дозиметры, но они часто оставляли их в раздевалке: боялись, что, если наберут дозу больше допустимой, будут списаны на берег. Попасть в экипаж первой атомной субмарины было престижно. К тому же в середине 1950-х – начале 1960-х годов в СССР радиоактивные изотопы применяли в технике, использовали при изготовлении часов, елочных игрушек, стеклянной посуды и других бытовых предметов. «В то время не очень опасались и не очень считались с радиоактивностью, – вспоминает Казачковский. – У меня был довольно мощный радий-бериллиевый источник нейтронов. Я сидел и работал в той же комнате, где проходил эксперимент».
В 1957 году завершилась учеба экипажа К-3, но не морская история ФЭИ и Обнинска. В 1956-м в городе был создан Учебный центр ВМФ. В ФЭИ параллельно с работой над Первой АЭС под руководством Лейпунского создавались новые типы реакторов на быстрых и промежуточных нейтронах. Установки на промежуточных нейтронах стали «сердцем» кораблей проектов 705 и 705К – самых быстрых атомных подводных лодок того времени. С работой над этими уникальными субмаринами с 1968 года свяжет свою научную жизнь Валерий Сазонов, возглавив одну из лабораторий ФЭИ.
«За кулисами» АЭС
Экспозиция Отраслевого мемориального комплекса «Первая в мире АЭС» занимает три верхних этажа здания. Под ним располагается основное технологическое оборудование. Частично оно сохранено, и в будущем его планируют показывать гостям.
Принципиальная схема АЭС, по словам Блохинцева, «немногим сложнее самовара, с той лишь разницей, что вместо угля «горит» уран, а пар идет в турбину». Но это, конечно, слишком упрощенное объяснение.
«Реактор находится в восьмиметровой шахте, – рассказывает руководитель Отраслевого мемориального комплекса «Первая в мире АЭС» Инна Мохирева. – Это графитовый цилиндр, пронизанный стержнями с топливом и окруженный трехметровым слоем тяжелого бетона для защиты от радиоактивных излучений».
Надев бахилы, направляемся «за кулисы» Первой АЭС. Станция работала 48 лет, и, возможно, где-то остались «загрязнения» – места с немного повышенным уровнем радиации.
Отсчет здесь ведут не по этажам, а по отметкам. Спускаемся. Отметка – минус 4,85 метра. Тишина. Вокруг ни души. Идем словно по цехам опустевшего завода, разве что тяжелые защитные металлические двери напоминают, что мы на АЭС. Вес некоторых из них достигает 8 тонн.
«Подземный переход ведет в здание напротив. Там была установлена паровая турбина немецкой фирмы MAN, выпущенная в 1913 году, – поясняет Инна Мохирева. – Сотрудники ласково называли ее «Маня». Когда она честно отработала свой век, ее демонтировали и сдали в металлолом – такие существовали правила. Тогда еще не было музея на базе АЭС. Он был создан только в 2009 году».
Отметка минус 9 метров. Заходим в зал, где установлены насосы. Между «заснувшими» механизмами в полумраке видна стеклянная будка с тускло горящей лампочкой. На столе рядом с настольной лампой раскрытый журнал с ручкой. Последняя запись сделана в нем сегодня, что резко контрастирует со слоем пыли на черном телефоне – такие теперь можно увидеть в старых советских фильмах да музеях. АЭС находится в процессе вывода из эксплуатации, поэтому здесь все еще ведутся работы.
Андрей Кузин пришел на атомную электростанцию в сентябре 1982 года после окончания Обнинского политехнического техникума на должность «оператор Р» (буква Р означает – реактор). «Со мной провели инструктаж по технике безопасности и дали кипу инструкций: «Изучай, что непонятно, спрашивай!» – вспоминает он. – Предупредили: «До чего-то дотронулся – помой руки. Идешь курить, обедать или в туалет – сначала вымой руки». Я к радиации отношусь спокойно, у меня отец и дядя работали дозиметристами. Люди, которые ее боялись, у нас не задерживались. Были сотрудники, которым становилось плохо, как только они облачались в пластиковый защитный костюм для работы в помещении с повышенным уровнем радиации, хотя мы все в нем спокойно трудились».
Центральный пульт управления (ЦПУ) находится на третьем этаже. Это мозг АЭС. Отсюда регулировалась ее деятельность: на ЦПУ поступала информация о работе всех агрегатов. Следили за ними день и ночь, в том числе и новогоднюю, без перерывов на обед, праздники и выходные. «Дежурным операторам разрешалось курить на рабочем месте, – говорит Андрей Кузин. – Читать за пультом что-либо, кроме инструкций и схем, например художественную литературу или газеты, запрещалось. Даже глоток чая или кофе на посту был под запретом: радиационная безопасность не допускала никаких исключений».
Инструкции и схемы нужно было знать наизусть, ведь, если что-то случится, листать справочники будет некогда. Ежегодно сотрудники сдавали экзамены на соответствие занимаемой должности. Если не ответил хотя бы на один вопрос – сотрудника отстраняли.
Работа на АЭС делилась на три категории: первая (опасная), вторая (вредная) и специальная (наиболее опасная, когда приходилось непосредственно иметь дело с радиационными элементами). Операторы пульта управления относились к первой категории или, как они говорили, «шли по первому списку». Им полагались талоны на бесплатное питание. Сначала смена длилась шесть часов, потом – восемь: с полуночи до 8.00 утра, с 8.00 до 16.00 и с 16.00 до полуночи. В специальном журнале начальники смены ежедневно записывали ход работ. «У нас на пульте было два журнала, – уточняет Валерий Сазонов. – Один штатный вахтенный и другой, «подпольный», полный дружеских шаржей, всегда оперативно отражающий текущие события, действия участников и разного рода происшествия».
Эта внутренняя летопись станции дополнилась в 1964 году «внешней», когда к 10-летию пуска Первой АЭС на лестничных площадках установили витражи. Они сделаны из сверхпрочных стекол, используемых в авиации и космической технике. Один из них изображает укрощение красного коня, то есть атомной энергии. На другом – расколотый открытием деления ядра мир: маска смерти, символ нависшей над человечеством угрозы уничтожения, и ребенок. Вопрос, заданный художниками, остается открытым: готово ли человечество распоряжаться этой силой?
«За время работы Первой АЭС не произошло ни одной радиационной аварии, – рассказывает Валерий Сазонов. – Но они случались во время проведения испытаний. Мы сознательно доводили тепловыделяющие элементы до разрушения, чтобы понять границы возможного. Конечно, мы знали, как и что в таких случаях делать».
Центральный (реакторный) зал находится на первом этаже (отметка 0,00 метра) – здесь, под землей, установлен реактор. Сверху его закрывают массивные стальные защитные плиты красного цвета. «Иногда приходилось работать при высоком уровне радиации, – объясняет Сазонов. – Тогда мы делили дозу на всех, кто «шел по первому списку», кроме женщин. Мы работали на свинцовых ковриках в спецодежде с просвинцованным фартуком и «лепестке», через который дышали. Время нахождения в зоне рассчитывал дозиметрист, он же контролировал, чтобы оно строго соблюдалось. Сотрудник забегал, выполнял работу и по команде выбегал. Его заменял коллега».
Инструменты и прочую «грязь» после ликвидации аварии хоронили в могильнике твердых радиоактивных отходов. Валерий Кондратьевич вспоминает, как они вывозили «фонящее хозяйство» на самосвалах. При их приближении к воротам института охрана быстро пропускала машину, а молодые сотрудники «охотно демонстрировали при этом свое геройство».
Практически с самого начала Обнинская АЭС не работала как классическая электростанция, она стала уникальным полигоном, где обучали персонал, отрабатывали технологии для будущих, более мощных АЭС, для космических аппаратов, атомного флота (включая ледокол «Ленин» и подводные лодки), а также для создания изотопов, необходимых в медицине.
В апреле 2002 года реактор Обнинской АЭС остановили. Первый контур демонтировали, отработанное ядерное топливо выгрузили и отправили на комбинат «Маяк», занимающийся хранением, переработкой и утилизацией ядерных отходов. В шахте осталась графитовая кладка – источник опасности, требующий постоянного контроля и поддержания стабильных условий, так как в ней накопились радиоактивные элементы с длительным периодом полураспада.
До сих пор атомная энергетика остается предметом острых дискуссий. Для одних она – символ чистоты и безграничного могущества, для других – источник тревоги. Ведь за мощью реактора скрывается и ответственность: мы оставляем будущим поколениям «радиационные консервы» – отходы, требующие охраны на протяжении тысячелетий. Эти сомнения разделяли и некоторые сотрудники станции: Виктор Северьянов, двадцать лет возглавлявший Первую в мире АЭС, выступал против ядерной энергетики. И сегодня, глядя на замерший реактор, мы понимаем: вопрос не в том, эффективен ли атом, а в том, сумеет ли человечество совладать с той силой, которой оно овладело.
Научный руководитель пуска Первой в мире АЭС Дмитрий Блохинцев писал: «Каково бы ни было поле сотрудничества людей науки и инженерии, мы должны помнить, что еще не миновала опасность того, что плоды наших трудов в руках безумцев могут обернуться против человечества потоком ужаса и несчастий. Поэтому наш долг, великий долг ученых и инженеров нашего времени, и никто не должен от него уклоняться, состоит в том, чтобы разъяснять всем людям, какая угроза висит над нами, и пусть тогда гнев всего человечества остановит этих безумцев. Только тогда мы можем сказать «ныне отпущаеши», когда будем уверены, что наши идеи и наши творения будут использованы только на благо людей и только для их счастья».