Ангел Новоросс
(продолжение,
начало здесь)
Бомбили с неба. Я остался цел.
На пятый день закончились патроны.
Глухая ночь, и не видать ни зги.
Подполз к хохлу. Его боялся тронуть.
Замерзли на снегу его мозги.
Из мёртвых рук я вырывал оружье.
«Отдай, хохол! Отдай, ядрена мать!»
Когда на утро солнца полукружье
Взошло в снегах, я был готов стрелять.
На день десятый кончилась еда.
Я помышлял о жареной картошке.
Я снег глотал. И талая вода
Была мой хлеб. Его съедал до крошки.
Я грезил о шипящей сковородке.
Я слышал свежий запах огурца.
Густой компот течёт по подбородку.
Ржаной ломоть лежит в руке отца.
Хлопочет мать. Как каша хороша!
Мне полотенце стелют на колени.
Как вкусен борщ и горяча лапша!
Мне подают горячие пельмени.
Я снова полз к убитому врагу.
Казалось, что в снегах кричит младенец.
В его мешке сухую курагу я отыскал.
«Спасибо, западэнец!»
На день двадцатый звякнул телефон.
В нём оставалась капелька заряда.
Был голос матери, как отдалённый стон.
Его накрыло грохотом снаряда.
Любимой мамы чудное лицо.
Её платок, сиреневое платье.
Я получил родное письмецо.
Оно полно любви и благодати.
Я телефон заглохший целовал.
Пусть он умолк, но в нём дремали звуки.
Как я люблю лица её овал,
Её глаза и ласковые руки!
Атаки шли бессчётной чередой.
Им не терпелось захватить окопчик.
Меня задела пуля раз, другой.
Смешно сказать - одна попала в копчик.
«Зачем мне это, Господи, скажи!»
Веду сраженье целых тридцать суток.
Ко мне являться стали миражи.
Я бредил наяву, терял рассудок.
Ко мне паук огромный подползал.
Меня искал в заснеженном окопе.
Я сотни пуль в мохнатого вонзал.
От паука осталась только копоть.
Ко мне бежал разгневанный старик.
Слезились веки и плевались губы.
Я узнавал его ужасный лик.
Старик был я, безглазый и беззубый.
Я бил гранатомётом по врагам.
Покров растаял, и чернела пашня.
По талым окровавленным снегам
Ко мне шагала Эйфелева башня.
Я разрядил в неё гранатомёт.
И появился конь двуглавый, серый.
Он был из преисподней и в намёт
Умчался, оставляя запах серы.
И вот однажды, не упомню день,
«Товарищи, друзья, ну, где вы, где вы?»
В пустых полях легла ночная тень.
Ко мне пришла божественная дева.
«Солдат, ты верно Родине служил.»
Её уста цвели алее мака.
«Теперь свои заботы отложи.
Наутро ждёт последняя атака.
И ты падёшь и в небо улетишь,
И побываешь там, где прежде не был.
Где красота и благодать, и тишь.
И будешь наречён ты сыном неба.
Сказала и растаяла в ночи.
В седых снегах дохнуло ветром вешним.
Казалось, лебедь белая кричит,
И мать рыдает горько, неутешно.
Когда лучами озарилась степь,
Когда снега покрыла позолота,
Тогда в раздольях зачернела цепь,
И я припал к ручному пулемёту.
Спускались в храм по лестнице святые.
Не перечесть в той лестнице ступеней.
Златые нимбы, бороды витые,
Их голосов божественное пенье.
Игумен Сергий, Пересвет, Ослябя.
Тех двух игумен проводил на бой,
Чтоб воля русских в битве не ослабла,
И чтоб пришли с победою домой.
Явился преподобный Серафим.
За ним медведь послушно косолапил.
Звучал псалом, синел кадильный дым,
И на подсвечник воск горячий капал.
Несметен сонм заступников Руси.
Их головы в божественных коронах.
Святой водой Россию оросил
Блаженный отрок Женя Родионов.
Они вплывали невесомо в храм
И перед гробом делали заминку.
И несть числа идущих ко гробам.
И каждый в гроб ронял свою слезинку.
Там был хохол. В него стрелял я метко.
Ему по виду двадцать лет неполных.
Над ним цвела сиреневая ветка,
И в головах его стоял подсолнух.
Его «калаш» лежал в траве измятой.
Желтел приклад, и ствол светился тускло.
Его рука тянулась к автомату,
Но палец не успел достать до спуска.
Мой взвод ушёл, неся с собой «двухсотых».
Короткий бой утих по всей округе.
И я сидел. И надо мной в высотах
Два ястреба вычерчивали дуги.
