В русской традиции есть такое подозрительное отношение к индивидуализму. Человек в его самостояньи - это как-то неправильно, грешно даже. "Болезненный индивидуализм" (но существует ли здоровый?). Ну не может же быть, чтобы вот так вот и ничего... Да так ведь до всякого можно докатиться!
"Я" человека по традиции всегда обязано опираться на что-то, всегда необходимо присутствие Большого Другого, воплощенного в каком-то Деле, Идее или в Боге.
Отчасти это все, кажется, из великой русской литературы. Пусть в этом лагере моралистов и искателей Смысла представительствуют две величины - Достоевский и Толстой. И тем неожиданнее Чехов - писатель, который впервые позволяет жизни просто быть. Он тот, кто допускает существование человека без великой санкции.
Герои Чехова - это люди, которые остались одни в пустом зале после того, как "Большие Идеи" ушли на перекур. И эта их потерянность, слабость и одновременно трогательность - на самом деле один из самых честных моментов в русской литературе. В конце концов остается просто жизнь: многогранная, необъятная, несогласующаяся часто с умозрительными конструкциями, которые мы возвели (или нам возвели) в наших головах.
Оказывается, нет никакого гарантированного окончательного Смысла, который осчастливит человека (или всех людей), сделает его успешным, гармоничным. Утопические грезы героев Чехова и вовсе приводили их в опасную ловушку ложных иллюзий.
Вообще, есть у меня такая дерзкая мысль, что Чехов был первым прото-постмодернистом: невольно и ненамеренно он один из тех, кто начал расшатывать большие нарративы. Впрочем, правильней сказать, начал фиксировать их несостоятельность. И именно здесь, где герои Чехова ищут и не находят, еще пытаются хвататься за прежние подпорки, где Большой Другой умолкает, здесь, может быть, и открывается свобода и подлинный, не "болезненный" индивидуализм.