Электричка пришла в половину восьмого вечера. Я вышла с тремя пакетами: в одном — рассада помидоров, которую зачем-то купила на «Вайлдберриз» в три часа ночи за две недели до этого, в двух других — всё, что нужно человеку для достойного уединения: вино, сыр, хороший кофе, книга Улицкой и полная решимость провести выходные в тишине.
Год назад мы с Колей разделили имущество. Ему — квартира на Профсоюзной. Мне — эта дача в Малаховке, которую он купил в девяносто восьмом, вложил в неё двадцать лет труда и, кажется, немного себя. Я получила её вместе с кривой яблоней, советской плитой «Лысьва» и унитазом с бачком под потолком, который смывал воду рывком и с достоинством паровоза.
Теперь не смывал.
Я нажала ручку три раза. Четыре. Прочитала инструкцию в интернете, написанную явно для людей, которые понимают слово «поплавок» не в контексте рыбалки. Нажала ещё раз.
Потом поставила чайник. Решила, что унитаз может подождать до утра, а я имею право на вечер с книгой.
Книга не открылась. Я лежала на диване в гостиной, смотрела в потолок с отошедшими обоями в углу и думала о том, что мне пятьдесят два года. Что я ни разу в жизни не была на даче одна. Что всегда приезжала с Колей, с детьми, с детьми Коли от первого брака, с тёщей, с его друзьями, которые называли меня «Ириша» и съедали всё мясо.
Что теперь дача моя. И я понятия не имею, что с ней делать.
Рассада стояла на подоконнике. Двадцать четыре стаканчика с помидорами «Черри Де Барао». Я купила их, потому что на сайте была надпись «неприхотливые, для начинающих». Будто я собиралась начинать.
Я взяла бокал, налила вино и в одиннадцать вечера заснула прямо в куртке.
Утром я решила испечь пирог.
Это было логично. Я проснулась в шесть, потому что за стеной пел петух — чужой, с соседнего участка, но с явным убеждением, что это его территория. За окном был туман и трава по колено. Было что-то такое в этом тумане, что хотелось сделать что-нибудь настоящее. Домашнее.
Я нашла в буфете муку. Нашла яйца. Нашла банку варенья из крыжовника с этикеткой «2019» — закрытую, не вздувшуюся, вполне пригодную. Рецепт взяла в интернете, называлось «Быстрый пирог, 30 минут». Духовку разогрела до двухсот градусов.
Через сорок минут из-под двери духового шкафа пошёл дым.
Я открыла шкаф. Внутри было что-то, что в другой жизни называлось пирогом, а теперь представляло собой чёрный прямоугольник с запахом, который я не могу описать иначе как «конец всему». Варенье вытекло на дно и карамелизировалось в уголь.
Я вытащила противень и поставила его на подоконник. Дым повалил в форточку. Петух за стеной почему-то замолчал — возможно, из уважения.
Я стояла посреди кухни с чёрными руками.
Взяла тряпку. Стала оттирать противень. Тёрла минуты три — варенье не отходило, только размазывалось в разные стороны с видом вещи, которая никуда не торопится.
Бросила. Поставила чайник.
Банка из-под крыжовникового варенья стояла на подоконнике рядом с противнем. Этикетка «2019» — её почерк. Не мой.
В окно увидела: на соседнем участке женщина в синем халате что-то копает, не глядя в мою сторону. Пожилая, крепкая, с косой, которую носят только те, кто не думает о причёске, а думает о деле.
Я помахала ей рукой. Она кивнула, не прерываясь.
Труба лопнула в час дня.
Я как раз собиралась пообедать. Открыла кран под раковиной, чтобы помыть руки — и услышала звук, который опишу так: будто кто-то решил, что раковина сыта обычными задачами и теперь хочет стать фонтаном.
Вода пошла из-под раковины. Сначала медленно, потом с энтузиазмом.
Я схватила телефон — сел. Нашла зарядку — не нашла. Нашла зарядку в куртке — зарядила до трёх процентов, позвонила соседу Виталию, которого знала только по имени «муж той женщины из крайнего дома». Виталий не ответил.
Пять процентов. Позвонила детям. Старший — на даче у тёщи, младший — в Питере на конференции. Оба сказали «мама, ищи кран перекрытия». Младший добавил, что у него доклад через двадцать минут. Старший объяснил, что кран должен быть «где-то под раковиной или за унитазом».
Я опустилась на колени. Открыла дверцу под раковиной. Там было: три тряпки, бутылка «Санокса» образца прошлого века, пакет с какими-то гайками и кусок кафеля, который явно отвалился давно и был просто убран с глаз долой.
Я убрала кафель.
За ним был кран. Маленький, ржавый, с синей ручкой. Явно никем не трогавшийся лет десять.
Я повернула ручку. Вода остановилась.
Я сидела на полу по колено в луже — не буквально, сантиметра три воды, не больше, — с чёрным от сажи лицом (не знаю когда успела испачкать), с мокрыми джинсами, с тремя процентами заряда телефона, который уже снова умирал.
И засмеялась.
Не потому что было смешно. А потому что в какой-то момент смеяться стало единственным разумным ответом на происходящее.
Смеялась, сидя на мокром полу. Потом встала. Пошла за шваброй — и не нашла её сразу, нашла только со второго захода, за дверью туалета, где она стояла за ведром.
Это почему-то было смешнее всего остального.
В этот момент в дверь постучали.
На крыльце стояла женщина в синем халате с пирогом на руках.
— Я Галина Павловна. С того участка. Вы приехали — я видела. Вот, пирог с капустой. Пока тёплый.
Я стояла в дверях. Мокрая. С тряпкой. С лицом, которое я не видела, но догадывалась.
— Спасибо, — сказала я. — Я тут немного... трубу прорвало.
— Вижу, — сказала она. — Ничего. С первого раза у всех так.
Она не добавила «не переживайте» и не добавила «главное что живая». Просто зашла, поставила пирог на стол, оглядела кухню — противень с угольным прямоугольником на подоконнике, мокрый пол, кафель у раковины, пакет с рассадой, который я так и не распаковала.
— Помидоры? — спросила она, кивнув на пакет.
— Де Барао, — сказала я. — Для начинающих.
— Хорошие. Вовремя. Сажать надо было ещё в мае, но ничего — вырастут.
Она взяла швабру, которая стояла у входа, и начала собирать воду с пола. Просто так. Без предисловий. Как будто это было очевидно.
Я взяла вторую тряпку.
Мы убирали молча. Потом она поставила чайник — не спрашивая. Достала из моего же буфета две чашки. Нарезала пирог — настоящий, с запахом, который описывается одним словом «дом».
— Первый раз одна? — спросила она.
— Первый раз вообще, — сказала я.
Она кивнула. Налила чай.
— Муж Коля ваш. Я помню. Крепкий был хозяин.
— Был.
Галина Павловна взяла свою чашку. Подержала двумя руками, как держат что-то тяжёлое — не горячее, а тяжёлое.
— А вы как?
Я посмотрела на банку с этикеткой «2019».
— Справляюсь, — сказала я.
Галина Павловна посмотрела на меня. Серьёзно. Не как на городскую тётку, которую жалко. Как на человека.
— Вижу, — сказала она. — Хорошая хозяйка.
Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Я сегодня сожгла пирог, прорвала трубу и до сих пор не починила унитаз.
— Знаю, — сказала она. — И кран нашли. И трубу перекрыли сами. — Она помолчала. — Коля три года не мог тот кран найти. Всегда мне звонил.
Я посмотрела на неё.
Потом засмеялась снова. По-другому уже. Не одна — вместе.
Вечером Галина Павловна принесла номер сантехника Юры, который «берёт недорого и не пьёт по будням». Мы договорились, что он придёт в воскресенье утром.
Я открыла вино — одну бутылку из двух, которые привезла. Галина Павловна сказала, что не пьёт, но посидела ещё час и рассказала про деревню, про то как тут было лет тридцать назад, про соседей, про яблоню с кривым стволом — что у неё особый сорт, антоновка, и что Коля её посадил в первый год.
Я слушала.
В девять она ушла. Я помыла чашки, вынесла противень в мусор, достала из пакета первые восемь стаканчиков с рассадой и поставила их в ряд на подоконнике.
Де Барао. Для начинающих.
Утром я вышла в огород в половину седьмого. Земля была холодная, тяжёлая, пахла так, как пахнет только здесь — глубоко, с прошлогодними листьями и чем-то ещё, без названия.
Я сделала лунки. Опустила первый стаканчик.
За соседним забором негромко пела Галина Павловна — что-то старое, без слов, просто мотив.
Петух молчал.
Я копала дальше.
Земля лезла под ногти, и я не стала её вытирать.
---
Если вам откликнулось:
Если хочется читать такие истории — подписка здесь.