Карина поняла, что её никогда не было в жизни Марселя по-настоящему, в тот день, когда снова собирала свои вещи в пакет из супермаркета.
Не чемодан.
Не полки в шкафу.
Не «останься».
Пакет.
Тот самый, в который она уже два года складывала свои кремы, пижаму, зарядку и зубную щётку каждый раз перед приездом его дочери.
— Карина, ты же понимаешь… Аня пока не готова, — говорил Марсель так устало, будто это не он прятал любимую женщину от собственного ребёнка, а Карина требовала чего-то невозможного.
Она понимала.
Сначала — понимала.
Потом — терпела.
Потом начала ненавидеть это слово.
По выходным Марсель превращался в идеального отца. Каток, кино, пицца, мультики. А Карина сидела у себя дома в тишине и смотрела сериалы фоном, лишь бы не слышать, как в квартире гудит холодильник и как сильно она там одна.
Иногда Марсель писал:
«Не обижайся, малыш. Скоро всё наладится».
Скоро.
Это «скоро» длилось два года.
— А предложение он тебе вообще собирается делать? — осторожно спросила мать однажды вечером.
Карина делала вид, что режет салат, хотя уже минуту кромсала один и тот же кусок огурца.
— Мам, ну не начинай…
— Да я не начинаю. Я просто смотрю, как ты живёшь. Ты даже тапочки у него оставить не можешь.
И вот это ударило больнее всего.
Не дети. Не возраст. Не свадьба.
Тапочки.
Потому что мама была права. У Марселя дома не существовало ни одной вещи, которая говорила бы: здесь живёт женщина.
Карина была как временная подписка. Удобная функция. Пока дочь не приедет.
В тот вечер она впервые не расплакалась после разговора с матерью. Наоборот. Внутри стало тихо. Холодно и очень ясно.
Она приехала к Марселю, собрала вещи ещё до его возвращения и оставила пустые полки.
А потом ответила на его звонок.
— Ты что устроила?
Он даже не поздоровался.
— Я устала быть тайной жизнью взрослого мужчины.
— Господи, опять… Карина, ну сколько можно давить?
— Давить? — она засмеялась, но смех прозвучал страшно. — Марсель, мне тридцать. Я два года исчезаю из твоей квартиры, как любовница из дешёвого сериала. Я собираю свои шампуни по пакетам, потому что твоя дочь не должна знать, что у папы есть женщина. Это уже даже не унизительно. Это просто мерзко.
Он молчал.
— Разберись с собой. А потом поговорим.
И сбросила звонок.
Впервые.
Без неё Марсель продержался неделю.
Потом начал звонить ночами.
Потом приезжал к её дому.
Потом стоял под окнами, злой, небритый и растерянный, как человек, который слишком поздно понял цену собственного удобства.
— Я люблю тебя, слышишь? Люблю.
Карина слушала и ненавидела себя за то, как сильно ей хотелось поверить.
А потом случилось невозможное.
Марсель поговорил с дочерью.
Оказалось, одиннадцатилетняя Аня не рухнула в истерике, не возненавидела Карину и даже не устроила трагедию.
— Я вообще-то давно всё поняла, — пожала плечами девочка.
И Карине хотелось одновременно смеяться и плакать.
Два года.
Два года страха перед разговором, который занял пятнадцать минут.
Через месяц Марсель сделал предложение.
Настоящее.
Ресторан. Кольцо. Дрожащие руки.
И Карина сказала «да» раньше, чем он успел договорить.
Потому что любила. Господи, как же она его любила.
Она обзванивала подруг ночами.
Сохраняла свадебные платья.
Трогала кольцо каждые пять минут.
Даже мама наконец перестала смотреть на неё с жалостью.
Казалось, жизнь всё-таки решила вернуть долг.
Но за неделю до свадьбы Аня начала капризничать.
Сначала — слёзы.
Потом:
— Теперь у папы не будет времени на меня?
Потом:
— А если у вас родится ребёнок, ты меня забудешь?
Карина успокаивала её, покупала подарки, разговаривала, старалась быть мягче. А внутри медленно нарастала тревога.
Она уже чувствовала — Марсель снова начинает пятиться назад.
И однажды он позвал её в кафе.
У него был такой вид, будто умер кто-то из близких.
Карина всё поняла ещё до того, как он открыл рот.
— Аня тяжело это переживает…
Конечно.
Всегда Аня.
— Я просто думаю… может, нам не стоит торопиться со свадьбой.
У Карины внутри что-то оборвалось так тихо, что она даже сначала не поверила.
— Что значит «не стоит торопиться»?
— Давай останемся женихом и невестой. Поживём так. Спокойно. Ты переедешь ко мне окончательно, теперь уже всё открыто…
Она смотрела на него и не узнавала.
Вот этого человека она любила?
Этого?
Мужчину, который два года боялся собственного ребёнка, а теперь решил отменить свадьбу за неделю до регистрации, потому что ему снова стало неудобно?
— То есть ты делаешь шаг назад? — тихо спросила она.
— Карина, ну не драматизируй…
И тут её прорвало.
Не слезами.
Холодом.
Она медленно сняла кольцо с пальца. Очень аккуратно. Так аккуратно люди обычно отключают аппараты умирающим.
Положила перед ним на стол.
— Хорошо. Сделаем шаг назад.
Марсель побледнел.
— Карина…
— Первый шаг — свадьбы не будет.
Он дёрнулся к ней:
— Послушай—
— Второй шаг — держи своё кольцо.
Она подвинула его ближе.
У Марселя задрожали пальцы.
— И третий шаг… — Карина встала из-за стола. — Я наконец исчезну из твоей жизни окончательно. Чтобы тебе больше никогда не пришлось прятать мои вещи.
Он что-то говорил ей вслед.
Кажется, даже вышел за ней.
Но Карина уже не слышала.
На улице моросил дождь.
Люди спешили домой, смеялись, несли пакеты с продуктами, жили свою обычную жизнь.
А Карина шла по мокрому тротуару и чувствовала только одну страшную вещь:
она потеряла не мужчину.
Она потеряла два года жизни, в которых всё время пыталась заслужить место там, где её так и не выбрали до конца.