В тот вечер дождь лил как из ведра. Я уже и халат белый сняла, ходики на стене девятый час отстукивали. Только собралась уходить, как дверь моего медпункта распахнулась. На пороге стояла Наташа. Вся мокрая, в одной тонкой кофточке поверх домашнего халата, на ногах старые резиновые калоши. А лица на ней нет - белое, как свежевыбеленная печь. Губы дрожат, а в глазах такая боль плещется, что у меня самой сердце в пятки ушло. - Батюшки, Наташенька! - ахнула я, бросилась к ней, усадила на кушетку, плед колючий на плечи накинула. Накапала я ей валерьянки, запах ее горьковатый сразу по комнатке поплыл. Она сидит, краешек пледа в руках комкает и молчит. Только зубы о стакан с теплой водой стучат. - Тридцать лет, Семёновна... - выдохнула она наконец. - Тридцать лет мы с Юркой душа в душу прожили. Всё вместе тянули, детей подняли. А сегодня... сегодня он… крайней меня сделал. Она перевела дух, сжала стакан: - А сегодня приходит с пилорамы, Семёновна. Глаза прячет, злой. И выдает: «Любка дом пр
Публикация доступна с подпиской
Клуб моих читателейКлуб моих читателей