Лариса сидела на тесной кухне родительской «двушки», где каждый квадратный сантиметр подоконника был заставлен баночками с детским пюре, бутылочками и сосками, и чувствовала бессильную злобу, смешанная с завистью такой концентрации, что хоть волком вой.
Напротив неё мать, Валентина Петровна, осунувшаяся, но при этом с какой-то умиротворенной улыбкой, ловко орудовала ложкой, запихивая пюре из брокколи в беззубый рот полуторагодовалого Захара, который сидел в старом, ещё Ларискином, стульчике для кормления и сосредоточенно размазывал зеленую жижу по столику. А за стенкой, в комнате, отец, Леонид Аркадьевич, шумно вздыхал, пытаясь собрать разбросанный по полу конструктор, приговаривая своим прокуренным басом: «Ну и разбойник же ты, Захарка, ну чистый бандит, весь в мать гулёну, прости Господи».
И от этого «прости Господи», от этой умильной картины семейной идиллии, в которой для Ларисы не было места, хотелось заорать в голос, да так, чтобы вся эта фальшь разлетелась вдребезги.
Потому что Лариса, старшая дочь, в свои тридцать шесть лет, с красным дипломом экономического, с многолетним стажем работы в крупной компании, с ипотекой за крошечную студию на отшибе, которую она тянула одна, скрипя зубами, чувствовала себя самой последней дурой на свете, которую обвели вокруг пальца самым примитивным образом.
— Мам, ты хоть понимаешь, что она тебя с папой просто использует, как бесплатную обслугу? — Лариса поджала губы, глядя, как мать сюсюкает с Захаром, вытирая ему щеку слюнявчиком с вышитым мишкой. — Ты в зеркало на себя давно смотрела? И на отца посмотри, он же на ладан дышит с этим радикулитом. А вы с этим пацаном, как с писаной торбой, носитесь. Где эта… эта мамаша-то драгоценная?
— Лара, не начинай, прошу тебя, — устало, явно в сотый раз, отмахнулась Валентина Петровна, даже не поднимая глаз на дочь. — У Алисы сейчас сложный период, ты не понимаешь. Она только-только жизнь свою налаживает. У неё с Романом всё серьёзно, он человек непростой, со своими тараканами. Ей нельзя сейчас ребёнком его напрягать, он к детям пока не привык. Вот обживутся, Захарка в садик пойдёт, она его и заберёт, конечно. Она же мать.
— Сложный период? — Лариса горько усмехнулась, чувствуя, как к горлу подкатывает комок тошноты от этого вранья, которое мать повторяла, как заученную молитву. — У неё этот «сложный период» начался через два месяца после родов, когда она этого Захара тебе под дверь подкинула, как котёнка ненужного. «Мамуль, помоги, мне ресницы наращивать надо и вообще, я после родов в депрессии. Не могу слышать его крик. Роман от меня съедет, если я вся в пелёнках буду». И ты, как под гипнозом, взяла и спасаешь. Уже полтора года! Полтора года, мама! Ты в своём уме?
В этот момент в прихожей хлопнула дверь, и по коридору процокали каблучки, а в воздухе мгновенно разлился приторный запах дорогих духов. В кухню, сияя, словно начищенный пятак, вплыла Алиса. На ней было обтягивающее платье цвета фуксии, идеальная укладка, на руке болталась сумка, цену которой Лариса знала — она равнялась трём её ежемесячным платежам по ипотеке. Алиса чмокнула мать в щеку, даже не взглянув на сына, который, увидев её, не потянулся, словно это была чужая, незнакомая тётка.
— Ой, привет честной компании! — щебетала она, ставя на стол коробку с тортом из супермаркета у дома. — Мамуль, кофе мне сделай. Боже, как я устала, ты себе не представляешь! Клиенты сегодня попалась — капризные, как черти, одна с ногтями-стилетами мозг вынесла. Говорит, угол не тот, другая с покрытием никак не могла определиться, то ей розовый, то серый, я с ними три часа провозилась. Еле вырвалась.
Она плюхнулась на табуретку, закинув ногу на ногу, и уставилась в телефон, игнорируя Захара, который начал хныкать, требуя внимания.
— Алис, у папы опять спину прихватило, — осторожно, словно ступая по минному полю, начала Валентина Петровна, ставя перед младшей дочерью чашку с кофе. — Он Захарку вечером купал, тот вертелся юлой, вот и скрутило. Ты бы, может, на выходные забрала мальчика? Роман твой всё равно в командировку уехал, как ты говорила. Ты бы с сыном побыла, он же по тебе скучает, хоть и маленький. А мы бы с отцом в поликлинику съездили, а то он всё тянет.
Алиса скривилась так, будто мать предложила ей неделю картошку чистить на овощебазе, и, не отрываясь от экрана, бросила:
— Ой, мам, ну ты скажешь тоже — на выходные! У меня же единственные выходные, когда я могу расслабиться. Я на йогу записана, а потом мы с девчонками в сауну идём, день красоты, так сказать. Мне восстанавливаться надо после родов, между прочим. Я ещё форму не до конца вернула, — она кокетливо огладила свои бока, на которых и так не было ни грамма лишнего. — Да и куда я его. Ему же надо и режим, и всё такое. Он мне всю хату разнесёт, а у меня там, знаешь, Рома ремонт сделал, белые диваны. Нет, это исключено. Да он к вам уже привык, правда, Захарушка? Ему тут лучше, тут бабушка, дедушка, простор, а у меня однушка. Вот привыкнет к саду, адаптация пройдёт, я замуж выйду, и сразу его заберу. Сразу-сразу, как только у Ромы бизнес на ноги встанет, он обещал.
Лариса слушала этот поток гладкой, как мрамор, лжи, и перед глазами у неё плыли красные круги. Она вспомнила, как десять лет назад, когда у неё самой только-только забрезжила на горизонте возможность нормальной беременности, она пришла к матери за советом.
Тогда она жила с Димой, и отношения были на грани, потому что он пил, но Ларисе было уже за двадцать пять, и часики, как говорится, тикали, и она, сглотнув гордость, спросила у матери: «Мам, а если я рожу, ты поможешь? Пока я на ноги встану?»
И Валентина Петровна, тогда ещё полная сил, строго так поджала губы и сказала, как отрезала: «Лара, ты что, с ума сошла? Рожать от алкоголика? На кого? Ты сначала встань на ноги, квартиру купи, мужа нормального найди, чтобы был как каменная стена, а потом и о детях думай. Мне твои проблемы не нужны, у меня здоровье не то».
И Лариса, послушная, правильная, ответственная, сделала аборт, разошлась с Димой, влезла в ипотеку, вкалывала по двенадцать часов в сутки, заработала себе гастрит и нервный тик. А потом встретила Павла, который, казалось, и есть та самая «каменная стена», но который в итоге разбил ей сердце и ушёл, оставив её с долгами и ощущением собственной никчемности.
И вот теперь, глядя на эту кукушку в розовом платье, которая скинула своего байстрюка на стариков и живёт припеваючи, Лариса поняла, что ей запретили рожать, чтобы освободить ресурс для любимицы.
— Алиса, — голос Ларисы прозвучал неожиданно зло, перекрывая бормотание матери. — Ты ведь сдаёшь квартиру, которую тебе бабушка оставила? Однушку на Ленинградке?
Алиса на секунду подняла голову от телефона, взглянув на сестру с лёгким недоумением и раздражением, как на назойливую муху, которую надо просто прихлопнуть, чтобы не жужжала.
— Ну, сдаю. И что? Это моя квартира, бабушка на меня её оформила, я имею право. На жизнь-то надо иметь, не думаешь? Я что, по-твоему, миллионы заколачиваю? На маникюре много не зашибешь. Расходники, аренда места, всё такое...
— На жизнь надо, да, — саркастически хмыкнула Лариса. — А то, что ты алименты получаешь от своего бывшего, Захаркиного отца, это так, мелочь? И Рома твой тебе хорошо подкидывает. Я слышала, как ты хвасталась, что он тебе и за студию платит, и шмотки покупает. У тебя, я посмотрю, бюджет-то нехилый выходит. И при всём при этом ты матери на содержание твоего же ребёнка пять тысяч рублей в месяц заносишь, как подаяние нищему на паперти, да и то не каждый месяц.
— А ну не смей мои деньги считать! — взвилась Алиса, швырнув телефон на стол. Глаза её, ещё секунду назад лениво-безразличные, загорелись злобой загнанной в угол хищницы. — Ты кто такая, чтобы меня учить? Ты, которая мужика удержать не смогла. Сидишь теперь в своей конуре, злая на весь мир, и всем завидуешь! Тебя зависть душит, Лариска, чёрная зависть, что я живу в кайф, что у меня мужик есть, что я молодая и красивая, а ты старая, никому не нужная, высохшая, как вобла. И даже родить уже ни от кого не можешь! Только и умеешь, что носом своим длинным в чужую жизнь лезть!
— Девочки, девочки, прекратите, Захарку напугаете! — запричитала Валентина Петровна, но в её голосе не было настоящего протеста, только привычная мольба.
Лариса вдруг с ужасающей ясностью поняла, что мать на самом деле на стороне Алисы. Всегда была и всегда будет, что бы ни вытворяла её младшенькая. Потому что Алиса — это «бедовая девчонка», «артистка», «она такая ранимая, ей просто нужно помогать», а Лариса — это «наша надёжная, сильная, она сама со всем справится, ей наша помощь не нужна, она у нас гордая». И эта гордость, эта надёжность были её проклятием.
— Напугаете, говоришь? — Лариса встала из-за стола, опираясь на него. Её трясло. — А то, что вы с папой угробите своё здоровье с этим ребёнком, это никого не пугает? Ты же знаешь, что у отца третья стадия гипертонии! Что ему нельзя нервничать и тяжести поднимать? А он Захара по десять раз на дню таскает. А тебе, мама, было на меня плевать с высокой колокольни, когда я просила о помощи! Мне ты сказала — сама, Лара, сама! А этой… этой дряни — всё на блюдечке с голубой каёмочкой!
— Да что ты её слушаешь, мам? — Алиса тоже вскочила, её лицо перекосила гримаса ярости. — Она же просто бесится, что у неё ни мужа, ни ребёнка, а у меня всё есть! И родители, которые меня любят, и сын, и мужик при деньгах! А ты, Лариса, запомни: моя жизнь — это моя жизнь. Захочешь родить — рожай хоть от дворника, но к родителям не лезь. У них и так нагрузка, нечего на них свои проблемы вешать, они уже старые, чтобы твоих детей растить! Хватит с них одного моего!
Вот это был апогей. Вот эта фраза, сказанная с абсолютной, непробиваемой наглостью, перечеркнула всё. Лариса даже задохнулась от возмущения. Она смотрела на сестру, на эту самодовольную, холёную эгоистку, которая искренне верила в то, что говорила, и понимала, что спорить, взывать к совести, объяснять что-то совершенно бессмысленно. Совесть — это орган, который у Алисы отсутствовал от рождения, атрофировался за ненадобностью.
Лариса перевела взгляд на мать, ожидая, что та хоть что-то скажет, одёрнет нахалку, поставит её на место. Но Валентина Петровна сидела, сгорбившись, и молча вытирала полотенцем уже абсолютно чистый стол, делая вид, что ничего особенного не произошло, просто девочки немного повздорили. Она поджала губы и сказала примирительно:
— Ларочка, ну не надо так остро реагировать, Алиса не со зла, она просто устала, она вспыльчивая, но отходчивая. Наладится всё, вот увидишь. А Захарка… ну что Захарка? Он же наша кровиночка, внук родной, как мы его бросим? Раз надо — значит, надо. Мы с отцом ещё крепкие, справимся.
И тут Ларису прорвало окончательно. Это была уже не злость, это была ярость, смешанная с таким острым чувством предательства, что перехватило дыхание.
— Справитесь? — она обвела рукой кухню, заставленную детским барахлом. — Да вы уже не справляетесь! Вы на таблетках сидите, у вас пенсия копеечная, и вы эту пенсию на памперсы и фруктовое пюре спускаете, пока ваша доченька на брендовые шмотки и сауны тратит тысячи! Вы себя со стороны видите? Она пришла, скинула вам пять тысяч, и вы прыгаете от радости! А то, что вы ей подарили своё здоровье, своё время, это не в счёт? Вы для неё — бесплатные, удобные, всегда доступные бабка с дедом, которые ещё и благодарны должны быть за то, что им позволено внука нянчить!
— Замолчи! — взвизгнула Алиса, хватая свою сумочку. — Не смей с мамой так разговаривать! Они сами согласились! Я их не заставляю! Захочу — и завтра же заберу Захара, и вы его больше не увидите! Поняла?
— Да ври больше! — выкрикнула Лариса ей в спину. — Ты его не заберёшь, потому что он тебе нахр.ен не нужен! Ты его родила, чтобы мужика захомутать, а не вышло. Ты не мать, ты кукушка крашеная!
Алиса, не оборачиваясь, пронеслась к выходу. В наступившей тишине стало слышно, как с присвистом дышит напуганный криком Захар.
Валентина Петровна сидела бледная, прижав руку к сердцу. Лариса стояла, чувствуя себя так, будто это из неё выкачали весь воздух. Она хотела броситься к матери, но не могла сдвинуться с места. Она видела эту картину насквозь. Без Алисы жизнь родителей стала бы пресной и лишённой того драматического накала, который вносила в неё только младшая дочь. А Лариса останется крайней, злой, завистливой фурией, которая посмела покуситься на святое.
— Мама, — с расстановкой сказала Лариса, надевая пальто. — Я, наверное, долго не приду теперь. Ты уж прости. Просто я поняла очень чётко, что была полной дурой. Мне надо было десять лет назад наплевать на ваши советы, на твои «сама-сама», на всю эту ответственность, и просто родить. Тогда, может, и у меня сейчас был бы ребёнок. Но поезд ушёл. А теперь смотреть, как эта… Алиса вьёт из вас верёвки, а вы с отцом таете на глазах ради её прихоти, у меня просто нет сил. Здоровья вам. Постарайтесь себя для Захара поберечь, потому что, если вас не станет, эта «мать года» сдаст его в детский дом быстрее, чем высохнут чернила на вашем свидетельстве о смерти. Подумай об этом на досуге.
Валентина Петровна подняла на неё растерянные глаза, полные обиды на то, что страшная правда была произнесена вслух, разрушив уютный мирок самообмана, и прошептала:
— Ты злая, Лара… Очень злая стала. И жестокая.
— Может быть, — согласилась Лариса, застёгивая молнию на сапоге. — Только моя жестокость — это прямое следствие вашей безграничной, слепой доброты к той, кто этого совершенно не заслуживает.
Она вышла на лестничную клетку и закрыла за собой дверь. Почувствовала себя опустошенной. Та зависть, что грызла её раньше, вдруг сменилась каким-то презрительным облегчением. Она больше не завидовала Алисе, которая, по сути, была духовным инвалидом, человеком с атрофированной душой, неспособным на элементарную привязанность. Она перестала обижаться на мать, потому что поняла: та сделала свой выбор много лет назад, и этот выбор — не справедливость и здравый смысл, а служение тому, кто громче кричит и больнее пинает. И эту натуру уже не исправить, она сама калечила одну дочь, чтобы дать другой паразитировать на себе.
Выйдя на улицу, Лариса вдохнула осенний воздух и подумала о том, что ей, возможно, не нужны для счастья ни жертвенные родители, ни красавчик Роман с его подачками, ни даже собственный, выстраданный в ипотеку угол. Потому что вся эта гонка за призрачной «правильностью» привела её в пустоту, а Алису, плюющую на все правила, к тёплому месту под солнцем. И самое паршивое в этой ситуации было то, что жалеть тут надо было не Алису, не мать с отцом, а маленького Захара, который рос в сиропе семейного безумия и которому в будущем, когда розовые очки разобьются, предстояло узнать, что его мать расчётливая, равнодушная тварь, а бабушка с дедушкой изношенные, сломленные люди.
Лариса зашагала к метро, не оборачиваясь на светящиеся окна родительской квартиры. Она точно знала, что ничего не изменится, что завтра всё пойдёт по старому кругу, но она сама из этого круга вышла, и это было единственное, что имело значение.