Майя допила третью чашку кофе и посмотрела на мужа, Витю, который уже битый час гипнотизировал взглядом смету на ремонт родительской «двушки» в старом фонде на Речной. Ремонт подошел к концу, и вместе с последним прикрученным плинтусом в воздухе семьи Поволяевых повис вопрос, который раньше просто задвигали в дальний угол.
— Вить, ну ты ей скажи или я скажу, — Майя со стуком поставила чашку на стол. — Если мы сейчас это не сделаем, она так и просидит в своих берушах до тридцатника и даже есть себе не разогреет.
Виктор устало потер переносицу. Ему было жалко дочь. Не потому, что она была какой-то ущербной, нет. Алина была девкой умной, фигурой природа не обделила, лицом, как куколка, но с таким выражением вечной брезгливой скуки, будто весь мир у нее в долгу.
Девятнадцать лет, второй курс платного отделения какого-то модного направления «графический урбанизм», за который они отваливали ползарплаты, лишь бы чадо было при деле.
Жила Алина с ними, в своей берлоге, за дверью которой постоянно слышалось то ли хихиканье, то ли всхлипы. Смотрела какие-то бесконечные аниме-сериалы, где у большеглазых уродцев драмы покруче, чем у людей.
— Алина! — гаркнул Виктор. — Вынь затычки из ушей, разговор есть!
Из комнаты, пошатываясь, словно сомнамбула, выплыла Алина. В руке телефон с потухнувшим экраном. Наушники, спущены на шею, как ошейник. Взгляд отсутствующий, губы сами собой растягиваются в дурацкой улыбке, потому что в голове еще крутится какая-то сцена.
— Ну? — скривила губы она.
— Телефон положи на стол! — рявкнула Майя. — И сядь прямо. Хватит горбиться, ты же девочка, в конце концов.
Алина закатила глаза так глубоко, что видны были одни белки, и плюхнулась на стул, положив телефон экраном вниз. Но пальцы с наманикюренными черным лаком ногтями все равно подрагивали, будто без экрана у нее начиналась ломка.
— Короче, — Виктор решил брать быка за рога. — Ремонт на Речной мы заканчиваем. Мебель завезем на неделе. И ты туда переезжаешь.
Алина моргнула. Она переваривала информацию дольше, чем обычный человек, потому что мозг привык к клиповому мышлению.
— В смысле «переезжаю»? — протянула она, и ее голос из сонного стал визгливым. — Я? Одна? В эту дыру? Вы там даже вай-фай еще не провели!
— Проведем, — отрезала Майя, скрестив руки на груди. — Не в вай-фае счастье, Алина Викторовна. Счастье в том, чтобы ты научилась хотя бы пельмени себе сварить. Ты хоть раз в жизни плиту включала?
— А зачем? — Алина искренне не понимала претензии. — Есть доставка. Вы мне деньги на карту кидаете, я и не парюсь. Я не собираюсь стоять у плиты, как домработница. Я творческий человек, у меня визуальное восприятие страдает от бытовухи!
Виктор аж крякнул от такой наглости. Он, начальник смены в таксомоторном парке, крутил баранку по двенадцать часов, чтобы его «творческий человек» мог страдать визуальным восприятием, лежа в кровати.
— Слушай сюда, художница, — рявкнул Виктор. — Мы с матерью решили и назад дороги нет. Мы тебя больше тащить не собираемся. Тебе девятнадцать, в твоем возрасте люди в разведку ходили и рожали, а ты боишься на автобусе проехать.
— А почему я должна ездить на автобусе? — Алина начала закипать, ее щеки пошли красными пятнами. — Вы меня специально хотите без связи оставить, чтобы я потерялась и меня маньяки убили? Да? Вам проще будет?
— Не передергивай! — психанула Майя. — Ты уже задолбала своими маньяками. Какие маньяки, если ты из дома не выходишь?! Ты за целое лето гуляла только с Джеком, и то потому, что он нагадит тебе в тапки, если не выведешь. Ты видела свои однокурсников? Ты с ними хоть словом перемолвилась за два года?
При упоминании однокурсников Алину перекосило так, будто она разом раскусила десяток кислых лимонов.
— С этим быдлом? Вы серьезно? — она вскочила с табурета и начала ходить по комнате, дергая плечами, как марионетка, которую неумелый кукловод пытается заставить танцевать. — Мам, ты не понимаешь! Там нет людей! Там стадо! Лексика, которая только и делает, что треплется о своих прыщавых парнях, пьет пиво на лавках и ржет, как сирены. У них интересы на уровне «кто с кем переспал в общаге». Они даже не знают, кто такой Такахата-сенсей! У нас нет общих тем! Я не собираюсь опускаться до их уровня! Лучше я буду одна, чем с этим плебсом!
— Ой, плебсом! — всплеснула руками Майя. — А кто тебе мешает найти друзей по интересам? Есть же клубы, секции, в конце концов, та же подработка! Ты хоть раз пробовала поработать? Даже не ради денег, а ради того, чтобы людей живых увидеть?
— Ага, идите вы, — Алина выкрикнула это с отчаянием. — Чтобы я, как дура, стояла за прилавком или листовки раздавала? Я не для этого родилась! У меня тонкая душевная организация! Я не хочу в коллектив, где будут обсуждать жратву и кредиты. Мне это неинтересно.
— А что тебе интересно? — Виктор вдруг заговорил тихо. — Что? Сидеть в комнате и смеяться с нарисованных мужиков? Алина, ты даже не знаешь, как доехать до Речной без мамкиных подсказок. Ты неадекватна. Ты живешь в каком-то выдуманном мирке, где все тебе обязаны.
— И что с того? Вы родители! Вы обязаны! — завизжала Алина. Слезы брызнули у нее из глаз. Это были слезы злобы и досады, что ее покой нарушили. — Я вас не просила рожать! Вы меня родили, вы и обеспечивайте! Я учусь! Я стараюсь! Я сессии сдаю без хвостов! Что вам еще нужно?!
— Нам нужно, чтобы ты стала человеком, а не комнатной собачкой, — сказал Виктор. — В пятницу грузим шмотки. Квартира почти пустая, но там есть диван, стол и плита. Живи. Мы будем платить за учебу и скидывать фиксированную сумму раз в месяц — ровно на проезд, еду и коммуналку. Не на суши, не на доставку пиццы, а на нормальную гречу и курицу, которую ты, мать твою, научишься жарить!
— Я не буду есть гречу! — Алина топнула ногой. — Она невкусная! Я закажу роллы! И вообще, я не понимаю, как жить на те деньги, что вы даете. Я все трачу за две недели, и это только на перекусы!
— А ты попробуй не «перекусывать», а готовить, — осклабилась Майя. — Я тебе говорила сто раз: «Дочь, иди я тебе покажу, как мясо тушить». Ты нос воротишь. Включи ютуб не с мультиками, а с рецептом.
— Не хочу я готовить! Это унизительно! Копаться в этих сырых куриных трупах! — Алину передернуло реальной физической дрожью. — Я вегетарианка!
— С каких это пор, Алина? — Майя аж поперхнулась. — Ты вчера полсковородки котлет умяла.
— Котлеты уже готовые, я не видела процесс приготовления! — выкрутилась дочь, вытирая сопли рукавом дорогущей пижамы с покемонами. — Вы ничего не понимаете в моей жизни! Я буду жить одна? Да на здоровье! Я только рада! Я вас видеть не хочу с вашими советами! Вы меня заколебали допросами, почему у меня нет парня, почему я не гуляю. А я не хочу парня! Я не хочу этих потных мужланов и орущих детей! Я чайлдфри! Понятно вам? Я хочу жить для себя, в тишине!
— Вот и живи в тишине, в квартире на Речной, — Виктор встал из-за стола, давая понять, что разговор окончен. — Живи. И запомни, Алина. Если ты проср.ёшь все деньги за три дня, потому что закажешь себе роллов и нового «левиафана» из аниме-магазина, помощи не жди. Будешь сидеть голодная. Мы не шутим. Мы устали. Ты взрослая, хоть и ведешь себя как пятилетка с аутизмом.
Алина схватила телефон, демонстративно надела наушники и, чеканя шаг, ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью. Из-за двери донеслось истеричное: «Вы меня не любите! Вы хотите от меня избавиться!»
Родители переглянулись. Было тяжело, внутри скребли кошки, но отступать было нельзя.
---
В пятницу Алина не разговаривала с родителями. Она молча, с видом оскорбленной королевы, которую ссылают в Сибирь, покидала в огромные клетчатые баулы свои бесконечные худи, толстовки с кошачьими ушами, фигурки аниме-персонажей и ноутбук. Ехали в машине молча. Виктор смотрел на дорогу, Майя смотрела в окно, Алина в экран, где мелькали цветные субтитры. Приехав на место, Виктор затащил баулы на третий этаж, а Алина стояла и брезгливо смотрела на облупившуюся краску в подъезде.
— Ну и дыра, — процедила она. — Тут воняет кошками.
— Тут пахнет жизнью, — отрезал Виктор. — Вот ключи. Потеряешь, есть дубликат у соседки, старенькой тети Лены. Она присматривает за квартирой. Но лучше не теряй. Телефон заряжай. Мы уезжаем.
— В смысле уезжаете?! — Алина впервые за день вытащила один наушник. — А ужин? А чай? Вы что, даже поесть не приготовите? Вы меня тут одну бросите прямо сейчас?!
— Да, — твердо сказала Майя, хотя сердце у нее обливалось кровью. — У нас дома еще дел полно. Ты хотела свободы — вот она. В холодильнике пусто, это твои проблемы. Мы положили на стол пять тысяч. Это до конца месяца. Билет на автобус купи, чтобы до института доехать. И карту «Тройка» не забудь пополнить, а то домой пешком пойдешь.
— Пять тысяч?! — взвизгнула Алина. — Вы издеваетесь? Мне на одну косметику столько нужно! Вы что, хотите, чтобы я ходила как чучело?
— Мы хотим, чтобы ты ходила в магазин «Пятерочка» через дорогу, а не в «Золотое Яблоко», — отчеканил Виктор. — Все, дочь. Созвонимся через неделю, проверим, жива ли ты.
Родители ушли. Алина осталась стоять посреди пустой, пахнущей краской и побелкой квартиры. Эхо от ее шагов разносилось по пустым комнатам. Она подошла к окну, увидела, как отцовская машина отъезжает от подъезда, и дикая, животная паника начала подниматься из живота к горлу. Но вместо того чтобы заплакать от одиночества, она разозлилась. «Они еще пожалеют! — прошипела она в пустоту. — Они у меня еще попляшут!»
Первым делом она достала телефон. Ни вай-фая, ни роутера. Только мобильный интернет, который она, разумеется, тут же ушатала на скачивание новой серии «Ван-Писа», потому что ей было скучно. Через час заурчало в животе. Алина открыла холодильник, и оттуда пахнуло пустотой и химией. На полке сиротливо лежала пачка соли. Она схватилась за телефон, заказала огромную пиццу с двойным сыром, картошку фри и колу за девятьсот рублей. Наплевать. Есть хочется сейчас. Привезли быстро, она съела половину, остальное бросила на столе. Есть в одиночестве было тоскливо, без фонового ворчания матери и звука телевизора.
Ночью стало страшно. Дом был старый, он скрипел, гудел трубами, а где-то за стеной кашлял сосед. Алина лежала на голом матрасе, потому что постельное белье мать не постелила, а пододеяльник Алина надевать не умела. На улице завыла сигнализация. Она поняла, что никогда в жизни не была так одинока, и от этого страха начала строчить гневные сообщения матери:
«Вы меня бросили как собаку! Тут страшно!»
«Вернитесь за мной!»
«Я ненавижу вас!»
«Завтра же возвращаюсь домой!»
Майя прочитала сообщения и заплакала. Виктор забрал телефон и отключил уведомления.
— Пусть привыкает. Это армия, Майя. Курс молодого бойца. Не отвечай.
---
На третий день одиночества Алина поняла, что деньги кончились. Она как-то незаметно спустила почти всё на вредную еду, сладкий кофе из автомата и донаты в мобильной игрушке, чтобы поднять настроение. В кошельке сиротливо хрустела купюра в двести рублей и мелочь. Есть хотелось зверски. Она вспомнила, что в шкафу мать оставила пакет с продуктами: рис, макароны, банка тушенки и луковица. «Специально оставили, чтобы я мучилась», — подумала Алина и начала действовать.
Она включила плиту, поставила сковороду. Вроде логично. Потом она высыпала сухие макароны. Потом решила, что огонь можно сделать побольше, чтобы быстрее сварилось. От плиты повалил едкий дым. Алина, одурев от голода, решила добавить масла. Масло вспыхнуло. Огонь взметнулся до вытяжки. Алина завизжала так, что услышала тетя Лена за стеной.
— Пожар! — орала Алина, бегая с телефоном по кухне. — Я горю! Квартира горит!
Но вместо того чтобы схватить тряпку и накрыть огонь, она схватила телефон и начала звонить отцу.
— Папа! Папочка! — рыдала она в трубку. — Тут все в огне! Макароны горят! Приезжай! Я не знаю, что делать! Тут дым, дышать нечем!
Виктор, который был на другом конце города, заорал:
— Выключи газ, дура! Крути ручку! Выключи нахрен газ и выйди в подъезд! Набери «112»!
Но Алина не слышала. Она орала. К счастью, тетя Лена, услышав крики и почуяв запах гари, не растерялась. Старая, восьмидесятилетняя, она схватила запасные ключи (Поволяевы оставляли ей на всякий случай), открыла дверь и, увидев мечущуюся с телефоном идиотку и пылающую сковороду. Она швырнула на плиту мокрое полотенце, перекрыла газ и распахнула окна.
— Ты совсем бестолковая? — прошамкала Елена Марковна. — Тебе кто плиту доверил? Крыса ты безрукая, а не хозяйка.
Алина, вместо благодарности, забилась в угол и разревелась в голос, причитая, что ее никто не любит, что все орут, и что она хочет к маме. Тетя Лена плюнула, достала из кармана старенький «Нокиа» и набрала Виктора.
— Забирай свое сокровище, — сказала она жестко. — Или я жалобу напишу. Она же недееспособная. Она дом спалит к едрене фене.
---
Виктор приехал за Алиной через два часа. В подъезде еще воняло гарью, тетя Лена стояла у подъезда и демонстративно отвернулась, когда они выходили.
В машине было тихо. Алина пыталась что-то объяснить:
— Эта плита просто старая! Там регулировка сломана! Это не моя вина! И вообще, вы меня туда загнали насильно! Это вы виноваты!
— Заткнись, — процедил Виктор сквозь зубы. — Ты чуть не убила старуху и себя. Ты даже не попыталась вызвать пожарных, ты орала, потому что твой куцый мозг, напичканный мультиками, не знает, как действовать. Ты позор семьи.
Приехав домой, Алина пулей вылетела из машины и побежала к подъезду. Она была уверена, что ее комната ждет ее, что мать сейчас нальет ей чай и пожалеет.
Но у двери их квартиры стояла Майя. И вид у нее был не жалостливый, а решительный.
— Мам, ты чего? — Алина не смогла просочиться в квартиру.
— Ты здесь больше не живешь, — голос Майи звенел сталью. — Обратно ты не зайдешь.
— Как это не зайду?! Я здесь живу! — Алина сорвалась на ультразвук. — Это мой дом! Я дочь ваша!
— Дочь, которая не умеет пользовать плитой, недостойна жить в моем доме, — отрезала Майя. — Мы тебе сняли угол. Койку-место, Алин. В семейном общежитии. Там есть комендант, там общая кухня и душевая в коридоре. И там нет доставки еды. Захочешь жрать — пойдешь и в общей очереди сварганишь себе, или будешь грызть сухую вермишель. За учебу мы платим, но ни копейки на карманные расходы больше не получишь. Хочешь на проезд — иди мой полы или раздавай те самые листовки, которые ты так презираешь.
Алина посмотрела на мать, на отца. Она впервые увидела в их глазах полное, безоговорочное презрение.
— Но там же… люди! — прошептала Алина с ужасом. — Там чужие люди! Они будут на меня смотреть! Они будут со мной разговаривать! Я не могу! Я творческий человек. У меня социофобия, мама! Ты же знаешь! Я не могу с ними!
— Научишься, — отрезал Виктор. — Твоя «социофобия» — это блажь. Ты просто ленивая эгоистка, которая решила, что мир — это аниме-сериал, где ты главная героиня, а мы — обслуживающий персонал.
— Это ты-то творческий человек? — подхватила Майя, и в голосе ее была настоящая ярость. — Ты пустое место! Ты не умеешь пользоваться газом, ты не знаешь дорогу до дома, ты не знаешь цену деньгам. Ты даже друзей себе не нашла, потому что любой живой человек угроза твоему вымышленному миру. Ты боишься жизни, Алин. Но мы больше твоим страхам потакать не намерены. Хватит. Мы тебе не рабы.
Алина рухнула на колени прямо на бетонный пол лестничной клетки. Она выла, цеплялась за дверной косяк, кричала, что исправится, что научится варить суп, что устроится на работу, что удалит все игры. Она была готова обещать что угодно, лишь бы пустили обратно в уютную нору с розовыми обоями.
Но Виктор взял жену под руку и зашел в квартиру, закрыв дверь.
— Иди на остановку и поезжай в общагу, — раздался глухой голос из-за двери. — Ты здесь больше не живешь. Учись выживать. Жизнь боль, детка. Но это не повод прятаться в телефон.
Алина осталась одна на холодной лестничной клетке, заплаканная, рядом со спортивной сумкой. Телефон в кармане разрывался от уведомлений из любимых пабликов, но сейчас он был бесполезным куском пластика. Ей впервые в жизни предстояло спросить у прохожего, как пройти до остановки до общаги, и понять, что в реальном на еду надо зарабатывать, а греча стоит не так уж и дорого, если уметь её варить.