В то утро Тишка разбудил меня раньше будильника. Он прыгнул на подушку, прошелся мягкими лапами по моим волосам и громко мяукнул прямо в ухо. Я приоткрыла один глаз и встретилась взглядом с наглой рыжей мордой, украшенной белыми усами и парой жёлтых глаз, смотревших на меня с выражением «ты спишь, а мыши жиреют».
– Отстань, чудовище, – пробормотала я, натягивая одеяло. – Ещё шести нет.
Тишка не отстал. Он спрыгнул на пол, прошествовал к двери и начал скрестись в неё с упорством, которому мог бы позавидовать археолог, раскапывающий гробницу. Я сдалась. Встала, сунула ноги в тапки, накинула халат и поплелась на кухню. Кот бежал впереди, задрав хвост трубой, словно конвоир.
На кухне было прохладно. Я насыпала ему корма, поставила чайник и села к окну, глядя на залитый утренним солнцем двор. Тишка, хрустя гранулами и жмурился. Он вообще был котом, который умел наслаждаться жизнью в любой ситуации.
Рыжий, пушистый, с обломанным когда-то усом (теперь уже почти незаметным), с белой грудкой и лапами, он появился у меня три года назад – худой, мокрый, дрожащий, приблудился к крыльцу во время грозы. Я тогда только переехала в этот дом после развода, и мы оба были одинокими и никому не нужными. Я выходила его, откормила, и с тех пор он считал весь посёлок своей личной территорией, а меня – своей прислугой.
Чайник закипел. Я налила себе кофе, уселась поудобнее и только поднесла чашку к губам, как в дверь громыхнули. Не позвонили, не постучали – именно громыхнули, так что стекла в серванте отозвались тонким звоном. Тишка перестал есть и уставился на дверь.
На пороге стояла Варвара Петровна. Грузная, в цветастом халате поверх ночной рубашки, с бигуди в волосах и красным от гнева лицом. В одной руке она сжимала пучок вырванных с корнем ирисов.
– Опять! – загремела она, не дожидаясь приглашения. – Твой разбойник мои грядки перекопал! Все ирисы на клумбе выдрал, стебельки по всему двору! Ты посмотри, что он сделал!
Я вздохнула, затянула пояс халата и вышла на крыльцо. Ирисы, вернее то, что от них осталось, представляли собой печальное зрелище. Кот действительно постарался: земля была разрыта, цветы валялись на дорожке, а посреди клумбы красовалась аккуратная ямка – видимо, Тишка устроил там лёжку.
– Варвара Петровна, – начала я, – вы же знаете, что коты не разбирают, где клумба, а где просто земля. Он вам мышей ловит. В прошлом месяце у вас в сарае знатное гнездо было, он его в одиночку разорил.
– Мышей? – она подбоченилась, совок звякнул о перила. – Мышей, говоришь? А кто у меня на веранде шторы когтями разодрал? Кто на грядке с клубникой лёжку устроил? Кто мне в тапки нагадил, а? Ты мне за каждую его выходку отвечаешь! Это твой кот, вот и следи!
Я молчала. Список преступлений Тишки был длинным и, увы, подтверждённым вещественными доказательствами. Рыжий разбойник жил по своим законам и не признавал границ – ни заборов, ни приличий. При этом он умудрялся быть совершенно очаровательным, когда хотел. Но Варвара Петровна этого не видела.
– Я с ним поговорю, – пообещала я. – Сегодня он будет сидеть дома.
– Дома? – она фыркнула. – В прошлый раз ты уже обещала его дома закрывать, так он снова удрал ко мне в огород! Ты уж реши что-нибудь, а то я сама его изловлю и отвезу в приют. Пусть там дисциплине учат!
Я закрыла дверь и прислонилась лбом к прохладному косяку. Угроза отвезти Тишку в приют прозвучала впервые. Это задело за живое. Я прошла в кухню, села за стол и уставилась в остывающий кофе. Тишка, почуяв перемену настроения, мягко вспрыгнул на колени и заурчал.
– И что мне с тобой делать? – спросила я. – Ты же не понимаешь, что она всерьёз может тебя сдать.
Тишка зажмурился и зевнул, демонстрируя розовую пасть. Ему было всё равно.
Через пару дней Варвара Петровна заявилась снова. На сей раз она привела с собой двух соседок – тётю Нину и тётю Галю, которые жили через дом. Делегация выглядела внушительно. Тётя Нина держала в руках лист бумаги, исписанный кривыми буквами. «Кот Мельниковой Е.А. безобразничает» – гласило заглавие. Дальше шёл перечень преступлений: разорённые грядки, помятые клумбы, опрокинутые банки с закатками, испуганные куры.
– Мы составили жалобу, – объявила Варвара Петровна, тыкая пальцем в бумагу. – Если ты его не уймёшь, мы вызовем участкового. Пусть разбирается.
Я взяла бумагу, пробежала глазами. Сердце мое дрогнуло. Одно дело – ругаться на словах, другое – когда соседи объединяются.
– Я возмещу ущерб, – сказала я. – Давайте я куплю рассаду, заплачу за банки. Только не трогайте кота.
– Да что твои деньги! – отмахнулась тётя Галя. – Тут принцип! Он же дикий! На людей кидается!
– Ни на кого он не кидается, – возразила я, хотя Тишка действительно мог при случае зашипеть на чужака. Но никогда не царапал, только пугал.
Соседки ушли, оставив после себя запах валерьянки и тяжёлое предчувствие. Я понимала, что одной рассадой не отделаться.
Следующие несколько дней я старалась держать Тишку дома. Он орал так, что уши закладывало. Царапал двери, перегрыз шнурок на кроссовках, демонстративно опрокинул горшок с геранью и устроил туалет прямо в мой тапок. Я была на грани нервного срыва. Но главное – соседка больше не появлялась, и я надеялась, что страсти улеглись.
Всё изменилось в субботу.
Утро стояло солнечное, прогретое майским теплом. Я ковырялась в палисаднике, пропалывая сорняки, когда услышала крики. Кричали где-то за домами, у старой липовой аллеи, что вела к оврагу. Я бросила тяпку и побежала. У калитки столкнулась с Варварой Петровной, которая неслась с такой скоростью, что щёки тряслись.
– Что случилось? – крикнула я.
– Егорка пропал! Мой внук! Приехал вчера, играл во дворе, а теперь нет нигде! Уже час ищем!
Я похолодела. Егорку, пятилетнего мальчика с льняными волосами и удивительно серьёзными голубыми глазами, я знала. Он иногда приезжал к бабушке на лето, тихий, воспитанный, совсем не похожий на шумную деревенскую детвору. Искать ребёнка в нашей местности было делом опасным – рядом лес, овраг, река с крутым берегом.
Я присоединилась к поискам. Соседи обшаривали дворы, звали мальчика по имени. Тётя Нина с тётей Галей рыскали по кустам у реки. Варвара Петровна металась от дома к дому, заламывая руки. Я бегала по тропинкам, заглядывая под каждый куст, в каждую канаву. Тишка, который увязался за мной, носился рядом, задрав хвост.
Прошло часа два. Солнце поднялось выше, стало жарко. Я вернулась к своему дому, чтобы перевести дух, и вдруг заметила, что Тишка пропал. Обычно он всегда возвращался на мой зов, но сейчас его не было. Меня это встревожило.
Я уже собиралась снова идти к оврагу, когда услышала далёкий детский плач. Он доносился со стороны леса. Я бросилась туда, продираясь сквозь крапиву. Плач становился громче. А потом я увидела то, что заставило меня замереть.
По тропинке шёл Тишка. Он двигался медленно, низко опустив голову, и изредка мяукал. А за ним, вцепившись обеими руками в его пушистый хвост, шагал Егорка. Грязный, заплаканный, с исцарапанными коленками, но живой.
Тишка остановился у моих ног и сел. Егорка, увидев меня, разрыдался и уткнулся в колени. Я подхватила его на руки и понесла к дому, крича:
– Нашёлся!
Варвара Петровна выбежала навстречу, увидела внука и рухнула на колени. Она обнимала его, плакала, а потом подняла глаза на меня и перевела взгляд на Тишку, который сидел в сторонке и вылизывал лапу.
– Это он? – тихо сказала она. – Он привёл?
Я кивнула. Варвара Петровна закрыла лицо руками. Потом встала, шагнула к Тишке и осторожно погладила его.
– Прости меня, дуру старую.
Вечером во дворе Варвары Петровны собрались все соседи. Она вышла с миской сметаны, поставила перед Тишкой и громко, при всех, попросила прощения у меня и у кота. Тишка благосклонно принял угощение и урчал так, что было слышно на всю улицу.
С тех пор Варвара Петровна стала его самой преданной поклонницей. Каждое утро она приносила ему то сметану, то кусочек курочки, то свежей рыбки. Ирисы на её клумбе снова цвели, но теперь она не ругалась, если находила примятую траву.
Тишка по-прежнему гулял, где хотел, но его уже никто не гнал. Его называли «героем» и «спасателем», и я, глядя на рыжего наглеца, думала о том, что иногда самые безобразные поступки оборачиваются великим добром. И что никогда не знаешь, где и когда тебе пригодится самый неожиданный друг.