Он стоит в глубине Старокирочного переулка, вросший в землю на два метра культурного слоя. Белый каменный низ, кирпичный верх с остатками барочных наличников. Со стороны кажется, будто дом затаил дыхание — то ли от старости, то ли от того, что слишком много видел.
Подклет дома уходит глубоко под землю, туда, где время течет иначе. Внутри еще сохранились коробовые и лотковые своды с распалубками — архитектурные термины, за которыми прячется простая вещь: каменная тяжесть трехсотлетней давности.
Когда в XVII веке этот дом только построили, вокруг шумела Немецкая слобода. Ее называли еще Кукуем — не то от ручья Кукуй, протекавшего неподалеку, не то от немецкого «kuck, kucke sie» — «глянь, глянь сюда», которое местные жительницы бросали вслед проходящим русским .
Слобода была особым миром. Здесь пахло табаком и свежей выпечкой, здесь заключали сделки и плели интриги, влюблялись и умирали. И где-то здесь, если верить легенде, юный царь Петр Алексеевич впервые увидел дочь золотых дел мастера — Анну Монс.
Кукуйская царица
Анна родилась в Москве, в семье вестфальского виноторговца Иоганна Георга Монса. Семейство было зажиточным, дом — полной чашей. Мать держала что-то вроде трактира, где собиралось пестрое общество Немецкой слободы. В этом доме и выросла девочка, которой суждено было стать первой красавицей Кукуя и десять лет владеть сердцем русского царя .
Какой она была? Современники описывают ее по-разному. Одни называли «синеглазой Анхен», другие — «черноокой Монсихой». С портретами и вовсе беда — ни одного достоверного изображения не сохранилось. Но все сходятся в одном: она была замечательно хороша собой. Статная, видная, ловкая, с крепкими мышцами и страстными огненными глазами, находчивая, вечно веселая .
Петру было шестнадцать, когда он впервые оказался в Немецкой слободе. Его привел туда Франц Лефорт — женевский авантюрист на русской службе, ставший ближайшим другом юного царя. Лефорт знал толк в удовольствиях и умел их доставлять другим. Возможно, именно он и познакомил Петра с Анной.
В доме на Кукуе все было иначе, чем в душных кремлевских теремах. Здесь пили вино, курили трубки, говорили на разных языках, не кланялись земно и не отводили глаз. Анна была частью этого мира — свободного, пряного, чуть опасного. Она не робела перед царем, а смеялась ему в лицо. Для юноши, выросшего среди московской чопорности, это было откровением.
Говорили, что она была вольного нрава и в нее влюблялись все подряд. Что Лефорт тоже был ее любовником. Что мать Анны, женщина практичная и жадная до денег, поощряла связи дочери. Но Пётр ничего этого не знал или не хотел знать. Он был молод, горяч и влюблен.
Анна стала «кукуйской царицей». Через нее иностранцы решали свои дела в Москве, она оказывала протекции и получала за это немалую мзду. Петру она писала письма — сухие, почти официальные. «Челом бью милостивому государю за премногую милость твою…» И ни слова о любви. Некоторые исследователи говорили, что она вообще питала к царю отвращение, которое не в силах была скрыть .
Что это было? Расчет? Холодность натуры? Или просто усталость от любви слишком большого и слишком страшного человека?
Подарок или миф?
Краеведы и историки давно спорят о том, кому на самом деле принадлежал этот дом.
Легенда говорит: здесь Пётр встречался со своей возлюбленной. Дом так и называют — дом Анны Монс. Но документы свидетельствуют о другом: в 1706 году владельцем здания числился доктор Захарий Ван-дер-Гульст, личный лекарь царской семьи. Именно голландские медики Ван-дер-Гульсты, а вовсе не Монсы, жили в этих стенах .
А дом самой Анны, скорее всего, стоял где-то неподалеку и до наших дней не сохранился. Пётр действительно построил для фаворитки великолепный двухэтажный особняк, который в народе называли «царицыным дворцом». Там был мажордом, слуги в ливреях, а в спальне устроили специальный лифт ручного привода: один звонок — подадут вино и фрукты, два — портативный туалет . Но тот дворец канул в небытие, а этот, сохранившийся, никогда не видел в своих стенах прекрасную Анну Монс.
Но разве можно спорить с легендой? Дом дышит именем Анны, и с этим ничего не поделаешь.
Конец кукуйской сказки
Сказка длилась десять лет. Пётр отправил законную жену Евдокию Лопухину в монастырь, осыпал Анну милостями: бриллиантовый портрет стоимостью в тысячу рублей, ежегодный пансион, двести девяносто пять дворов в Козельском уезде . Казалось, еще немного — и немка станет русской царицей.
Но Анна не хотела быть царицей. Ей чужды были и православие, и русская культура, и деятельный разгульный мир, который строил вокруг себя ее Питер. Она зевала на дипломатических приемах, куда он ее приглашал. Ей милее всего была уединенная мыза около ручья Кукуя, где паслись шортгорнские коровы и аглицкие свиньи, росли иноземные овощи и картофель. Не случайно Анну называют «первой идейной дачницей на Руси» .
А в 1703 году грянул гром. Во время пиршества в Шлиссельбурге в Неве утонул саксонский посланник Фридрих фон Кенигсек. Тело несчастного нашли только осенью, а вместе с ним — любовные письма Анны и ее медальон. Десять лет царской любви, а она писала нежные слова другому — изящному щеголю, искушенному в европейском политесе.
Петр был в ярости. Анна и ее сестра Матрёна оказались под домашним арестом — им запретили даже в церковь ездить. Тридцать человек сидели в Преображенском приказе по «делу Монсихи». У Монсов отобрали палаццо и деревни .
Анна ждала худшего. Но Пётр, при всей своей жестокости, ограничился заточением. Сохранилась легенда: он заплакал и сказал, что прощает ее, ибо понимает — сердечную склонность невозможно завоевать. «Уходите, пока я могу сдержать свой гнев», — будто бы произнес он .
Некоторые историки обращали внимание на слишком мягкое наказание. Тот жестокий человек, каким был Пётр, мог бы покарать изменницу куда страшнее. Но глубоко, должно быть, любил красавицу-немку, чтобы наказать ее только заточением в собственном доме.
Судьба Анны и судьба дома
Пока Анна сидела под арестом, ее навещал прусский посланник Георг Иоганн Кайзерлинг. Он был приятелем погибшего Кенигсека и пришел как друг, но остался как влюбленный. Анна дала согласие на брак.
Петр, узнав о сватовстве, снова пришел в ярость. «Я воспитывал девицу Монс для себя, с искренним намерением жениться на ней, но так как она мною прельщена и развращена, то я ни о ней, ни о ее родственниках ничего ни слышать, ни знать не хочу», — писал он .
Меншиков, вечный спутник царя, добавил масла в огонь: «Девица Монс — подлая, публичная женщина, с которой я сам развратничал столько же, сколько и все прочие».
Но Кайзерлинг был настойчив. Через два года арест сняли, и 18 июня 1711 года он наконец женился на своей ненаглядной Анне. Увы, счастье оказалось недолгим: уже в сентябре того же года Кайзерлинг скоропостижно умер по дороге в Берлин.
Анна осталась в Москве и погрузилась в тяжбы с родственниками покойного мужа за наследство. Через три года, в 1714-м, она заболела чахоткой и быстро от нее сгорела — молодая и бездетная.
А дом, который носит ее имя, прожил совсем другую жизнь.
После Ван-дер-Гульстов он сменил множество хозяев. В XIX веке в нем обосновалось семейство купцов Бутюгиных, открывших на территории шелкоткацкое производство. Потом было шерстепрядильное производство, советские конторы. В конце концов здание оказалось на территории НИИ точных приборов, позже перешедшего под юрисдикцию «Роскосмоса». На долгие десятилетия дом Монс скрылся за высокими заборами с колючей проволокой .
Те, кто проходил мимо, даже не догадывались, что за стеклянными корпусами научного института прячется старый дом с двускатной крышей — ровесник петровской эпохи, живой свидетель московской старины.
Стены помнят
Дом ветшал. Стена, обращенная к переулку, заваливалась. Внутри все текло: вода была и внизу, и наверху. В 1988 году завод затеял строительство нового корпуса, который так и не был достроен, но полностью перекрыл доступ к памятнику .
В таком состоянии дом простоял до 2020 года, когда был продан в частные руки за почти сорок миллионов рублей. Новый владелец, Евгений Казанин, оказался человеком неравнодушным.
«Как заходил, очень тяжелое ощущение возникало, — рассказывал он. — Видно было, что дом страдает. Тут ледник был, все текло. А я верю, что такие здания обладают душой и их нельзя обижать» .
Началась реставрация. Внутри появились антикварная мебель, портрет Петра Великого в прихожей, гостиная с двумя роялями. Дом, простоявший триста лет и переживший стольких хозяев, снова начал дышать.
Но главное — не мебель и не рояли. Главное — стены.
Они помнят времена, когда здесь стучали молотки золотых дел мастеров и гремели бокалы в трактире. Помнят шаги царя — тяжелые, быстрые, нетерпеливые. Помнят смех красавицы-немки, которая так и не полюбила русского царя. Помнят, как она смотрела в окно, ожидая не его, а другого — саксонского щеголя.
Стены помнят, как менялась Москва. Как Кукуй превратился в Басманный район, как по улице, где ходили когда-то Лефорт, Меншиков и сам Пётр, поехали трамваи. Как выросли вокруг заводские корпуса, спрятавшие старый дом от чужих глаз. Как время шло и шло, не останавливаясь ни на минуту.
Старые московские дома устроены хитро. Они долго кажутся мертвыми, а потом вдруг оживают — стоит только найтись человеку, который поверит в их душу.
Дом в Старокирочном переулке еще не раскрыл всех своих секретов. Кто знает, что таится в его подвалах, где еще сохранились своды XVII века? Может быть, потайной ход, ведущий к Яузе? Или клад, зарытый кем-то из старых хозяев? А может, просто память — то, что остается от людей, когда их давно уже нет.
Дом Анны Монс стоит. Дышит. Ждет.
Теперь к нему можно подойти — забор передвинули, и вид на памятник архитектуры федерального значения наконец открылся. Если свернуть с Бауманской в Старокирочный переулок, за вторым зданием справа, многоэтажной стекляшкой, будет парковка. С нее и виден белый двухэтажный дом с двускатной крышей. С первого взгляда и не подумаешь, что ему больше трехсот лет .
Но это так. И в его стенах до сих пор, кажется, живет дух той, чье имя он носит по ошибке.
А может, и не по ошибке.
Может быть, Анна Монс просто не могла исчезнуть бесследно. И город сохранил для нее этот дом — последнее, что осталось от старого Кукуя, — просто чтобы было куда возвращаться ее беспокойной тени.
Говорят, иногда по вечерам в окнах загорается свет. И если долго стоять и смотреть, можно увидеть женский силуэт.
А впрочем, это уже совсем другая легенда.