Морозный вечер 1849 года. В гостиной московского профессора снуют литераторы, критики, актеры. В центре комнаты — никому не известный молодой человек двадцати шести лет. Он нервно сжимает рукопись. И начинает читать.
Никто тогда не знал, что происходит исторический перелом. Что через несколько минут эту гостиную потрясет первый взрыв хохота, да такой, какого здесь не слышали давно. А сам чтец вскоре проснется знаменитым.
Звали его Александр Николаевич Островский.
Глава первая. Место силы — Замоскворечье
Иногда успех начинается с географии...
Островский родился и вырос в Замоскворечье — районе Москвы, который в первой половине XIX века был почти отдельным государством. Свои нравы, свой язык. Это не был ни дворянский Петербург, ни крестьянская Россия. Это была особая вселенная — купеческая, мещанская, чиновничья, тесная и колоритная, как сундук, набитый историями.
Отец Александра служил чиновником и вел частную адвокатскую практику. Мать, рано ушедшая из жизни, была родом из духовного сословия. Дом Островских стоял на самой границе миров: с одной стороны — патриархальная Москва с ее праздниками и предрассудками, с другой — университетское образование и серьезная домашняя библиотека, где юный Саша зачитал до дыр Пушкина, Гоголя и Грибоедова.
Отец прочил сыну карьеру юриста: сначала Первая московская гимназия, потом юридический факультет университета. Но здесь случилось то, что бывает с будущими драматургами, — он страстно полюбил театр. Абсолютно страстно. Он не просто смотрел спектакли — он жил ими, разбирал игру великих актеров Мочалова и Щепкина, обсуждал каждую постановку с друзьями и спорил до хрипоты.
Университет пришлось бросить — не сошелся с профессором, да и юриспруденция навевала смертную скуку. Но отец был непреклонен: «Будешь служить в суде». И Александр поступил канцеляристом в Совестный суд, а затем в Коммерческий.
Это было лучшее, что могло с ним случиться.
Глава вторая. Лаборатория в мантии
Представьте себе Коммерческий суд начала 1840-х годов. Стороны — купцы, которые годами судятся из-за обманутых доверий, фальшивых векселей, неуплаченных долгов. Они хитрят, изворачиваются, плачут, клянутся иконами и тут же врут. А молодой чиновник Островский сидит в углу с пером и бумагой.
Но он не просто ведет протоколы. Он втайне переписывает самые яркие дела в отдельную тетрадь — словно уличный фотограф делает снимки. Туда же заносит приметы: как ругался купец, как оправдывалась купчиха, какие словечки сыпались в пылу ссоры.
Он собирает живых людей.
Это станет фундаментом его успеха. В отличие от многих литераторов того времени, которые сочиняли «купцов» с чужих слов или по штампам, Островский знал этот мир изнутри.
«Записки замоскворецкого жителя» — его первый печатный опыт в 1847 году в газете «Московский городской листок». Еще робко, без подписи.
А потом случился вечер у профессора Шевырева. 14 февраля 1847 года Островский читает свою пьесу «Картина семейного счастья» и слышит то, чего ждал всю жизнь: «Работайте, у вас большой талант». Сам Островский позже назовет этот день самым памятным в своей жизни: «С этого дня я стал считать себя русским писателем».
Глава третья. Гром среди ясного неба
Но настоящий взрыв произошел в 1849 году. Комедия «Свои люди — сочтемся!» (первое название — «Банкрот») стала событием, какого русская литература не знала со времен «Ревизора».
Что там происходит? Купец Самсон Силыч Большов решает объявить себя банкротом, чтобы не возвращать долги. Он переписывает все имущество на имя приказчика Лазаря Подхалюзина, а тот женится на его дочери Липочке — и оставляет старого мошенника… в долговой яме. Свои люди сочлись — и обманули друг друга.
Пьеса была настолько живой, настолько точной, настолько беспощадной, что критик Аполлон Григорьев назвал ее «гоголевским направлением, доведенным до крайних пределов». А поэт Николай Берг писал: «Вся интеллигенция Москвы заговорила об этой пьесе как о чем-то чрезвычайном. Никто не видал его постепенного развития, робких, отроческих статей. Сразу явилось мужественное произведение, совершилось нечто вроде чуда!»
Даже Николай Васильевич Гоголь, который уже был тяжело болен и редко кого хвалил, услышал эту пьесу в чтении и одобрительно отозвался. Гончаров, Грановский — все ведущие умы отзывались о пьесе восторженно.
«Свои люди» читали в гостиных, переписывали от руки, передавали из дома в дом. Журнал «Москвитянин», опубликовавший пьесу, удвоил число подписчиков буквально за месяц!
Глава четвертая. Холодный душ от императора
И тут — удар.
Пьесу запретили.
Не просто так, а по личному распоряжению императора Николая I. Цензор Михаил Гедеонов докладывал: «Все действующие лица… отъявленные мерзавцы. Разговоры грязны, вся пьеса обидна для русского купечества».
Купцы и впрямь жаловались. Они узнавали себя на сцене — и им это категорически не нравилось.
Островского уволили со службы и отдали под надзор полиции. Он мог бы сломаться. В 26 лет, без диплома, без работы, с полицейским приглядом — многие опустили бы руки.
Но Островский не опустил.
Он нашел приют в журнале «Москвитянин», где вокруг него собралась «молодая редакция» — яркие критики и литераторы Аполлон Григорьев, Евгений Эдельсон, Тертий Филиппов. Они боготворили своего драматурга, поддерживали, вдохновляли.
И Островский продолжал писать.
Глава пятая. Уроки Гоголя и поворот к теплу
Между 1850 и 1854 годами в творчестве Островского происходит странная, на первый взгляд, метаморфоза. Он смягчается.
«Пусть лучше русский человек радуется, видя себя на сцене, чем тоскует. Исправители найдутся и без нас», — пишет он в письме.
И появляются комедии «Не в свои сани не садись», «Бедность не порок», «Не так живи, как хочется». В них уже нет гоголевского едкого сарказма — есть что-то более теплое, даже сентиментальное. Островский ищет в русском купечестве положительные черты. Создает образ Любима Торцова из «Бедности не порок» — пьяницы, но с душой, совестливого и доброго.
Критик-демократ Чернышевский будет возмущен. Назовет это «сентиментальной слащавостью» и отступлением от правды.
Но вот что важно: именно эти пьесы принесли Островскому первый настоящий сценический успех.
Глава шестая. Триумф: «Не в свои сани не садись»
14 января 1853 года в Москве, в Большом театре (тогда там играли драматические спектакли), состоялась премьера комедии «Не в свои сани не садись».
И она прошла с огромным успехом. Слухи разлетелись мгновенно. Уже 19 февраля ту же пьесу поставили в Петербурге, в Александринском театре.
И здесь произошло невероятное. На втором представлении присутствовал император Николай I — тот самый, который двумя годами раньше запретил «Своих людей» и отдал автора под надзор.
Что сказал царь? «Очень мало пьес, которые мне доставляли бы такое удовольствие, как эта».
Тот самый император, который считал Островского чуть ли не бунтовщиком, теперь рукоплещет его новой комедии.
Это была полная реабилитация. И полное признание.
Глава седьмая. Хозяин русской сцены
Дальше — даже не карьера, а победное шествие.
Островский пишет по пьесе в год, а иногда и по две. Сотрудничает с лучшими журналами: сначала с «Москвитянином», затем с «Современником» Некрасова. Его пьесы идут в Малом театре в Москве и в Александринском в Петербурге.
«Гроза» (1859) приносит ему Уваровскую премию Императорской академии наук и звание члена-корреспондента.
Добролюбов пишет знаменитую статью «Луч света в темном царстве» — и имя Островского становится символом обличения «темного царства» самодуров и тиранов.
В 1865 году он создает Артистический кружок — сердце театральной Москвы. В 1874-м возглавляет Общество русских драматических писателей и защищает авторские права драматургов.
В 1885 году наконец получает должность, о которой мечтал всю жизнь: заведующего репертуарной частью московских театров и начальника театрального училища.
Незадолго до смерти Островский напишет своему начальству: «В настоящее время я — хозяин русской сцены».
И это не было хвастовством. Это была констатация факта.
В чем секрет его взлета?
Островский не был ни аристократом, ни миллионером, ни любимцем двора. Он добился всего сам. Что помогло ему взлететь так быстро и высоко?
- Первое: он знал свой материал. Не понаслышке, не из книг, а из судебных протоколов и кухонных перебранок. Он писал о том, что видел своими глазами.
- Второе: он рискнул. В эпоху, когда на сцене царили водевили и чувствительные драмы, Островский вывел на подмостки живых купцов, чиновников-взяточников, обманутых и обманщиков. Без прикрас, без лакировки.
- Третье: он умел слушать критику. Когда «Свои люди» запретили, он не стал биться головой о стену. Он написал другие пьесы — теплее, смешнее, более сценичные. И добился успеха, а потом, упрочив положение, вернулся к острой социальной сатире в «Грозе» и «Доходном месте».
- Четвертое: он создал не просто пьесы — он создал театр. Целую вселенную, где действовали узнаваемые типы, звучал живой язык, и зритель видел самого себя. Не случайно Малый театр до сих пор называют «Домом Островского».
Гончаров написал ему в письме, ставшем пророчеством: «Вы один достроили здание, в основание которого положили краеугольные камни Фонвизин, Грибоедов, Гоголь. Только после вас мы, русские, можем с гордостью сказать: "У нас есть свой русский, национальный театр". Он, по справедливости, должен называться "Театр Островского"».
Островский умер в 1886 году в своем имении Щелыково, успев написать 47 оригинальных пьес и перевести еще больше двух десятков с иностранных языков.
Сегодня его пьесы не сходят со сцен. «Грозу» играют в Иркутске и Мадриде, «Бесприданницу» ставят в Токио и Нью-Йорке.
Островский добился того, чего добиваются единицы: он стал не просто автором удачных пьес — он стал целой эпохой. И его история — лучшее доказательство того, что в литературе, как и в жизни, свои люди всегда сочтутся. Рано или поздно.
*****
Этот материал представлен ProfiAkter - проектом по подготовке к поступлению в театральные вузы. Хотите узнать больше о профессиональном театре - подписывайтесь на наш канал. Спасибо за внимание!