Сергей Аркадьевич
Когда Лиде исполнилось двадцать два, у неё было две сумки, диплом медсестры и койка в общежитии.
Она была тонкая, светловолосая, с серыми глазами, в которых редко задерживалась радость. В детском доме её научили не плакать при чужих и не брать лишнего со стола. Она работала в регистратуре районной поликлиники, говорила тихо, улыбалась извиняясь, словно заранее была виновата.
Семён Аркадьевич стал чаще посещать поликлинику после смерти жены. Высокий, сухой, всегда в тёмном пальто, с аккуратно подстриженной седой бородой. Ему было семьдесят. Он держался прямо, говорил неторопливо и так смотрел на людей, будто взвешивал их на аптекарских весах.
Сначала он просто задерживался у окошка регистратуры.
— Лидочка, вы сегодня бледная. Ели что-нибудь?
— Ела, спасибо.
— Не врите. У вас руки дрожат.
Потом стал приносить яблоки, тёплые пирожки из кулинарии, однажды оставил на столе шерстяной шарф.
Лида вернула.
— Я не могу принимать подарки.
— Это не подарок. Это забота.
Слово было непривычное. Забота. От него у Лиды внутри становилось и тепло, и страшно.
В тот вечер Семён Аркадьевич пригласил её на чай.
Квартира у него была большая, в старом доме с лепниной. На стенах висели фотографии покойной жены: полная женщина с властным лицом, в жемчуге, на даче, возле машины, за праздничным столом. Всё в доме было её: мебель, посуда, тяжёлые шторы, даже запах старых духов в спальне.
— Женись я раньше, может, и дети были бы, — сказал Семён Аркадьевич, наливая чай. — А теперь вот пусто. Человек без продолжения, считай, не жил.
Лида молчала.
Он посмотрел на неё пристально.
— Выходите за меня. Я вас не обижу. У вас будет дом. Фамилия. Спокойствие.
— Семён Аркадьевич, мне двадцать два.
— Я умею считать.
— Люди смеяться будут.
— Люди не дадут вам ни угла, ни тарелки супа.
Это было правдой. И страшнее всего оказалось не его предложение, а то, как быстро она поняла, что ответит.
Чужая квартира
Свадьбу сыграли скромно. В загсе женщина-регистратор смотрела на Лиду с жалостью, на Семёна Аркадьевича с любопытством.
Подруга из поликлиники, Нина, шепнула в коридоре:
— Лид, ты точно понимаешь, что делаешь?
— А у меня есть выбор?
— Выбор всегда есть.
Лида усмехнулась.
— Это говорят те, кто не спал четыре года на койке в общаге без надежды на получение отдельной квартиры.
После росписи они поехали домой. Семён Аркадьевич поставил в вазу белые розы и сказал:
— Теперь ты хозяйка.
Но хозяйкой Лида не стала. Она быстро поняла: в этой квартире можно было жить, только не трогая её настоящую владелицу. Покойную Веру Павловну.
— Не ставь чашки на этот поднос, это Верина мать привезла из Риги.
— Пальто в тот шкаф не вешай, там её вещи.
— На дачу поедем в субботу. Там порядок надо поддерживать.
Он не кричал. Никогда. Просто поправлял, объяснял, указывал. И от этого было хуже. Крик можно было переждать, а его спокойствие просачивалось в стены.
Лида ушла с работы почти сразу.
— Зачем тебе регистратура? — сказал муж. — Там сквозняки, больные люди, копейки. Дома дел хватает.
— Я привыкла сама зарабатывать.
— Теперь я зарабатываю за нас обоих. Не унижай меня.
Потом он начал спрашивать, кому она звонит. Почему задержалась в магазине. Зачем надела красную кофту.
— Ты молодая женщина, — говорил он. — На тебя смотрят.
— И что?
— Ничего хорошего.
Лида училась молчать. Сначала из благодарности, потом от усталости, потом потому, что любое слово всё равно возвращалось к ней в виде вины.
Наследник
Через год Семён Аркадьевич стал говорить о ребёнке.
— Мальчик был бы кстати. Дом не должен уйти чужим людям.
— А если девочка?
— Девочка тоже радость. Но фамилию кто продолжит?
Он покупал витамины, записывал её к врачам, заставлял мерить температуру, считал дни. Лида стыдилась собственного тела, будто оно обязано было что-то выдать за полученный кров.
Врачи говорили осторожно. Возраст мужа, здоровье, вероятность низкая. Потом нашли проблемы и у неё.
После очередного приёма они ехали в машине молча. В гараже Семён Аркадьевич долго не выключал двигатель.
— Значит, не будет, — сказал он.
— Врач сказал, можно попробовать лечение.
— Мне не тридцать лет, Лида.
Она повернулась к нему.
— Я виновата?
Он не ответил сразу.
— Никто не виноват. Просто я надеялся, что хоть ты принесёшь в этот дом жизнь.
С того дня квартира стала ещё тише. Он перестал звать её Лидочкой. Говорил: Лида, подай. Лида, закрой окно. Лида, не трать столько воды.
Иногда к ним заходила соседка Раиса Михайловна, бойкая пенсионерка с крашеными рыжими волосами.
— Ты бы хоть на курсы какие пошла, — говорила она на кухне, пока Семён Аркадьевич дремал в комнате. — Сидишь тут, как в музее.
— Он не любит, когда я одна хожу.
— Он много чего не любит. А ты сама-то что любишь?
Лида не нашлась, что ответить.
Десятый год
К тридцати двум годам Лида стала красивее, но жёстче. В лице появилась сухость, движения стали осторожными. Она научилась выбирать продукты по скидке, вести счета, выслушивать претензии к обеду и не спорить.
Семён Аркадьевич старел быстро. Ходил с палкой, забывал имена, но контроль не отпускал.
— Где была?
— В аптеке.
— С кем говорила?
— С фармацевтом.
— Мужчина?
— Женщина, Семён Аркадьевич.
— Не огрызайся.
Однажды Лида достала из шкафа коробку с вещами Веры Павловны. Хотела освободить полку. Муж увидел и побелел.
— Не смей.
— Прошло пятнадцать лет с её смерти.
— Она этот дом создавала.
— А я в нём что делаю?
Он сел в кресло, тяжело дыша.
— Ты получила всё. Крышу, еду, защиту. Я тебя с улицы поднял.
Лида впервые не опустила глаза.
— Да. Подняли. Только поставили не на ноги, а в угол.
Он хотел ответить, но закашлялся. Она испугалась, принесла воду, вызвала врача. Злость мгновенно сменилась привычным страхом: если он умрёт, что будет с ней? И ещё более страшным вопросом: если он не умрёт, что будет с ней?
Через несколько месяцев Семён Аркадьевич не проснулся. Тихо, без драмы. Просто утром Лида поставила чайник, позвала его завтракать и поняла, что в квартире стало по-настоящему пусто.
На похоронах было мало людей. Нина пришла с цветами, постаревшая, в очках.
— Лид, ты как?
— Не знаю.
— Теперь хоть поживёшь.
Лида посмотрела на неё растерянно.
После сороковин нотариус сообщил, что квартира, дача и машина остаются ей. Завещание было составлено давно, ровным почерком Семёна Аркадьевича. Он всё предусмотрел.
Вечером Лида сидела на кухне. За окном шёл дождь. На столе лежали ключи от дачи, документы, выписки с банковских счетов. Всё, ради чего она когда-то согласилась. Всё, что должно было называться спасением.
Она провела рукой по клеёнке и вдруг заплакала. Не громко, без всхлипов, как плачут люди, отвыкшие жалеть себя.
Ей было тридцать два. У неё был дом, деньги, фамилия, тишина. Не было только тех десяти лет, за которые она всё это получила.
Лида встала, открыла шкаф и впервые вынесла вещи Веры Павловны в коридор. Потом вернулась на кухню, села и долго смотрела на своё отражение в тёмном окне.
Она не знала, была ли спасена.
Но знала, сколько стоит выбор, сделанный не из любви, а из страха.