У Тимофея Сысоя был забор. Не просто забор — явление. Явление природы, можно сказать.
Каждый год, ровно в последнее воскресенье мая, Тимофей выкатывал из сарая банки с краской, кисти, валик и начинал. Два дня — и забор сиял новым цветом. Вся деревня сходилась. Не на покос, не на сенокос — на забор сходились.
Однажды он покрасил в синий. Люди ходили, головами качали: «Синий… Ну и что это значит?» Баба Паша, которая в этих делах разбиралась, сказала: «Синий — значит, небо. Надежду имеет». Про Тимофея все знали — он тихий. Не пьёт. Не орёт. Работает. Но загадочный.
На следующий год — красный. Деревня вздрогнула. Мать Настасья из церкви прибежала: «Это к войне!» Тётя Мотя, которая за забором жила, три ночи не спала. А Тимофей молчал. Молча красил, молча уходил, молча сидел на крыльце и курил.
Потом был жёлтый. Потом — зелёный. Потом — белый.
Народ уже привык. Это стало традицией. Дети в школе сочинения писали: «Какой цвет будет в этом году?» Учительница Нина Петровна ставила четвёрки и говорила: «Вот, дети, как надо жить. Чтобы люди ждали».
А потом Тимофей женился. На женщине из Сыктывкара. Она приехала — красивая, губы красные, ногти длинные, словно в кино.
— Зачем ты забор красишь? — спросила она в первый же вечер.
Тимофей промолчал.
— Я спрашиваю — зачем?
— Нравится людям, — сказал Тимофей.
— Каким людям? — она рассмеялась. — Каким, Тимофей? Тёте Моте? Бабе Паше? Ты для них живёшь?
Тимофей опять промолчал. Сидел на кухне, ел щи, не глядя на неё.
Она не отступала:
— Забор — это глупость. Потрать деньги на нормальную машину. На мебель. На меня, наконец.
Май наступил. Последнее воскресенье мая. Вся деревня, как по команде, вышла к забору. Ждут. Тётя Мотя принесла складной стульчик. Баба Паша — бутерброды. Дети — телефон, чтобы снять видео.
Тимофей вышел из сарая. Один. Без банок. Без кистей. Без валика. С топором.
Люди замерли.
— Тимофей, — баба Паша голос подала, — а краска-то где?
Тимофей посмотрел на забор. Потом — на людей. Потом — на топор в руке.
— Жена сказала: не красить. Больше. Никогда.
Тишина стояла такая, что слышно было, как комар над тётею Мотей жужжит.
— И что ты будешь делать? — спросил кто-то.
— Снесу, — сказал Тимофей.
Он замахнулся. Ударил. Доска треснула. Ещё удар. Ещё.
Тётя Мотя вскрикнула. Дети побежали за взрослыми. Баба Паша уронила бутерброд.
А Тимофей рубил. Рубил молча, ровно, размеренно. Как делал всё в жизни.
К вечеру забора не было. На земле лежали разноцветные щепки — синие, красные, жёлтые, зелёные, белые. Как конфетти после праздника, которого больше не будет.
Жена вышла на крыльцо. Посмотрела на пустое место. Потом — на Тимофея. Он сидел на пне, курил, пот лил со лба.
— Ну, — сказала она довольная, — наконец-то ты стал нормальным мужчиной.
Тимофей посмотрел на неё. Долго смотрел. Потом сказал тихо:
— Нормальный мужик — это который забор красит каждый год. А я теперь — никто.
Он докурил, встал, пошёл в дом.
Наутро его не было. Ни в доме, ни в деревне. Уехал. Куда — никто не знал.
Он красил его для себя. Это был его цвет. Его голос. Его маленькое «я» в огромном мире, где все молчат.