Восемь двенадцать. Раньше Василий проснулся бы от этих цифр как от пощёчины - в пять он уже стоял на крыльце кордона, слушал лес. Теперь восемь двенадцать означало одно: можно полежать ещё. Некуда торопиться.
Он спустил ноги с кровати, нащупал тапки и посидел так с минуту, глядя в пол. Доски были ровные, лакированные. Нинина гордость - она перестилала полы два года назад, всё просила оценить. Василий кивал. Доски как доски. На кордоне половицы скрипели, одна была с сучком, и он каждое утро обходил её - автоматически, не думая. Тридцать восемь лет обходил.
Три месяца назад он сложил вещи в две сумки, сел в рейсовый автобус и приехал сюда - в посёлок к сестре. Пенсия по выслуге, документы оформлены, кордон передали молодому. Всё правильно, всё по закону. Нина встретила, обняла, показала комнату - маленькую, с окном во двор. Поставила чайник. Сказала: «Ну вот, Вася, теперь отдыхай».
Отдыхать Василий не умел.
***
За три месяца он перечинил всё что можно. Подтянул петли на калитке, заменил кран в ванной, перебрал крыльцо - одна ступенька подгнила. Нина радовалась первую неделю, потом стала коситься: «Ты бы погулял, что ли. Телевизор посмотрел. А то ходишь как маятник - туда-сюда».
Телевизор Василий включал, но не смотрел. Садился в кресло, утыкался взглядом в экран, а через десять минут ловил себя на том, что слушает не диктора, а птиц за окном. Синицы. Большая синица, лазоревка - эти он различал по голосу, не глядя. В посёлке птиц было мало, и те - дворовые, привыкшие к людям. Не то что в лесу.
Руки - большие, с короткими пальцами, загорелые до кирпичного цвета - лежали на коленях без дела. Это было хуже всего. Руки привыкли к топору, к бензопиле, к ружейному затвору, к планшету с картой угодий. Привыкли щупать кору, раздвигать ветки, проверять кормушки. Теперь они лежали на коленях, и Василий не знал, куда их деть.
Нина это видела. Молчала, но видела.
***
В тот день он пошёл за хлебом. До магазина было четыре километра в одну сторону - можно было подождать автобус, он ходил дважды в день. Но Василий ходил пешком. Не потому что любил прогулки - просто ноги несли. Тело помнило ежедневные обходы по двенадцать-пятнадцать километров и не могло остановиться.
Дорога шла мимо поля, потом через мост над ручьём, потом вдоль лесополосы. Октябрь стоял тихий, без ветра. Василий шёл, смотрел по сторонам и отмечал машинально: вон там лиса прошла ночью - след на обочине, размытый, но читается. Вон заяц кормился у посадки. Привычка видеть следы не отпускала, хотя здесь это было никому не нужно.
Он увидел её за полкилометра до моста.
Что-то тёмное сидело у обочины, в траве. Не на дороге - чуть в стороне, на откосе. Василий сначала подумал - ворона. Подошёл ближе - нет. Слишком крупная для вороны, и посадка другая. Птица сидела прямо, не заваливаясь, но правое крыло висело - не прижатое к телу, а именно висело, как тряпка.
Василий остановился в пяти шагах. Присел на корточки. Птица повернула голову - жёлтые глаза с оранжевым ободком, белая полоса над бровью, грудь светлая с поперечными серыми полосами. Тёмно-бурая спина. Крупная - размах крыльев, если расправить, больше метра.
Тетеревятник. Самка.
Василий выдохнул. Он знал эту птицу. Не конкретно эту - вид. На кордоне тетеревятники гнездились в старых ельниках, он находил их гнёзда каждый год. В Красную книгу не занесён, но охота запрещена. Серьёзная птица - хищник, мышелов, гроза рябчиков и тетеревов.
Правое крыло определённо сломано. Провода - скорее всего, провода. Линия электропередач проходила вдоль дороги, и хищные птицы часто сталкивались с проводами на лету. Василий видел такое не раз.
Птица не шевелилась. Смотрела на него прямо, не мигая. Не пыталась уйти - значит, сидит давно. Может, со вчерашнего дня. Ослабла.
Василий снял куртку. Медленно, без резких движений - как делал это сотни раз в лесу, подходя к раненому зверю. Накинул на птицу сверху, прижал аккуратно, обхватил вместе с крыльями. Птица дёрнулась раз, два - и затихла. Тяжёлая. Килограмм, может полтора. Лапы с когтями упёрлись ему в предплечье через ткань.
Про хлеб Василий забыл.
***
Нина стояла на крыльце, вытирая руки полотенцем, когда он вошёл во двор. Увидела свёрток в куртке, нахмурилась.
– Это что?
– Птица, - сказал Василий. - Ястреб. Крыло сломано.
Нина посмотрела на него так, будто он принёс домой гранату.
– Какой ещё ястреб? Ты в посёлке живёшь, не в лесу. Совсем рехнулся, Вася?
– Охота на них запрещена, - сказал Василий и прошёл мимо неё к сараю. - Нельзя бросить.
– А хлеб? - крикнула Нина вслед.
Василий не ответил.
В сарае он нашёл старый деревянный ящик из-под яблок - Нина хранила в нём тряпки. Вытряхнул тряпки, постелил на дно сено из мешка, который остался с лета. Осторожно развернул куртку. Птица сидела неподвижно, прижав здоровое крыло к телу. Правое торчало под углом - перелом, видно без рентгена. Не открытый, кость не вышла, но крыло не складывается.
Василий поставил ящик в угол, подальше от двери. Налил воды в миску, положил рядом. Птица не шевельнулась. Смотрела в стену.
Он вышел, прикрыл дверь. Постоял. Вернулся в дом.
Нина сидела за столом, сложив руки на груди.
– Василий Николаевич, - начала она. Когда Нина называла его по имени-отчеству, значит - дело серьёзное. - Ты мне объясни. Ты привёз в мой сарай дикую птицу. Хищную. С когтями. И что дальше?
– Выхожу, - сказал Василий. - Крыло срастётся - выпущу.
– А если не срастётся?
– Срастётся.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю.
Нина покачала головой. Встала, поставила чайник.
– Соседи увидят - засмеют. Скажут: Тропинин совсем от леса своего не отошёл, ястреба в сарай притащил.
Василий промолчал. Налил себе чаю, сел напротив. Нина не смотрела на него - мешала сахар, стукая ложкой о стенки. Потом сказала тише:
– Я за тебя переживаю, Вась. Ты три месяца мается, не знаю что с тобой делать. А тут ещё это.
Василий отпил чаю. Чай у Нины был хороший - она заваривала листовой, с чабрецом. На кордоне он пил из пакетов, времени не было возиться.
– Нин, - сказал он. - Я знаю что делаю. Потерпи.
Она вздохнула. Больше в тот вечер про ястреба не говорила.
***
Утром Василий вышел в сарай в шесть - раньше обычного. Птица сидела в том же углу ящика, в той же позе. Вода не тронута. Кусок сырой курятины, который он положил вчера вечером, лежал на месте.
Он присел на перевёрнутое ведро, в двух метрах от ящика. Сидел тихо. Птица не двигалась. Только глаза - жёлтые, неподвижные, круглые - следили за ним, не мигая. Потом отвернулась. Стала смотреть в угол.
Василий знал это состояние. На кордоне он не раз подбирал раненых - косулю со сломанной ногой, зайца из капкана, сову с подбитым крылом. Первые дни всегда одинаковые: зверь замирает, уходит в себя, не ест, не пьёт. Стресс. Организм борется с шоком. Лезть не надо - надо ждать. Просто быть рядом, не пугать, не трогать, не суетиться.
Он просидел в сарае два часа. Потом вышел, заменил курятину на свежую, долил воды. Закрыл дверь.
Нина завтракала на кухне.
– Ну как твоя? - спросила, не поднимая глаз от тарелки.
– Сидит.
– Ест?
– Нет.
Нина поджала губы. Василий сел, взял хлеб. Ели молча.
***
Второй день - то же самое. Василий приходил утром и вечером, менял мясо и воду. Птица не ела. Сидела в углу, повернувшись к стене. Иногда поворачивала голову, когда он входил, но тут же отворачивалась обратно. Правое крыло свисало.
На третий день Василий решил позвонить. Достал старый кнопочный телефон, набрал номер. Михалыч - ветеринар из районной станции, с которым работали ещё на кордоне.
– Михалыч? Тропинин беспокоит.
– О, Николаич! Живой? Как пенсия?
– Да вот. Слушай, я тут тетеревятника подобрал. Самка, взрослая. Правое крыло - перелом, закрытый. Не ест третий день.
На том конце помолчали.
– Закрытый - это хорошо. Смещение есть?
– На глаз - нет. Крыло висит, но ровно. Кость не торчит.
– Зафиксируй. Возьми две палочки прямые, сантиметров по пятнадцать, бинт. Примотай вдоль кости, плотно, но не туго - чтобы кровь ходила. Она дёргаться будет - держи крепко, но не дави. Перчатки надень - когти у тетеревятника серьёзные.
– Знаю, - сказал Василий.
– Что не ест - нормально. Стресс. Дикая птица в закрытом помещении - ей тяжело. Если на четвёртый день не начнёт - попробуй насильно. Открой клюв, засунь кусочек. Небольшой, с ноготь. Главное - не суетись. Ты егерь, сам знаешь.
– Знаю.
– Ну и всё. Позвони если что. Слушай, а чего ты на пенсии-то мается? Приезжай к нам, у нас кабанов развелось - помощь нужна.
– Подумаю.
Василий убрал телефон. Пошёл в сарай.
Палочки нашёл во дворе - ровные, от старой рейки. Обстругал ножом, обмотал бинтом чтобы не давили. Взял перчатки - рабочие, Нинины, для огорода. Тонковаты, но других не было.
Птица встретила его тем же неподвижным взглядом. Он присел рядом, выждал минуту. Потом медленно протянул руку. Птица дёрнула головой, раскрыла клюв - шипение, сухое и резкое, как выдох. Василий не отдёрнул руку. Подождал. Протянул снова.
Фиксация заняла десять минут. Птица царапнула ему запястье - даже через перчатку, даже ослабленная - когти прошли сквозь ткань и оставили три красные полосы. Василий стиснул зубы, но не отпустил. Примотал палочки вдоль кости, закрепил бинтом. Отпустил.
Птица забилась обратно в угол. Крыло теперь было зафиксировано - не висело, держалось ровно. Дышала часто, клюв приоткрыт.
Василий вышел. Промыл руку под краном во дворе. Неглубоко - царапины, не раны.
Нина увидела из окна.
– Господи, Вася! Это она тебя?
– Ерунда.
– Ерунда?! Она тебе руку распорола! Я говорила - дикая тварь, убери её!
– Нина. Это царапины. Я в лесу от рыси получал хуже. Перестань.
Нина замолчала. Принесла йод и пластырь. Молча обработала, заклеила. Ушла к себе.
***
Вечером Василий снова сидел в сарае. Куртка, в которую он заворачивал птицу, висела на гвозде у двери - он не стал стирать. Она пахла пером - сухим, терпким запахом, который Василий знал с юности. Перо хищной птицы пахнет не так, как перо курицы или голубя. Резче. Чище.
Он сидел на ведре и смотрел. Птица смотрела в стену. Мясо в миске не тронуто. Вода - тоже.
«Давай, - думал Василий. - Давай, милая. Ешь. Я не трону. Я просто сижу».
Он вспомнил, как тридцать шесть лет назад, совсем молодым - двадцать два года ему тогда было - нашёл на кордоне первого ястреба. Тоже тетеревятник, только самец - поменьше, полегче. Попал в силок, который кто-то из местных поставил на тетерева. Василий вырезал его, принёс на кордон. Старший егерь, Пал Семёныч, посмотрел и сказал: «Выходить сможешь - значит, будешь егерь. Не сможешь - иди в бухгалтеры». Василий выходил. Тот ястреб улетел через неделю.
Сейчас ему пятьдесят восемь. Пал Семёныча нет уже двенадцать лет. Кордон передали чужому. А он сидит в Нинином сарае на перевёрнутом ведре и ждёт, пока дикая птица начнёт есть.
«Дурак старый, - подумал Василий. И тут же: - Нет. Не дурак. Просто егерь».
***
Четвёртый день. Утро. Василий пришёл в сарай в шесть, как обычно. Открыл дверь, шагнул внутрь, замер.
Кусок курятины сдвинут. Не съеден - именно сдвинут. Лежал у стенки ящика, теперь - посередине. Край оборван. Рядом - крошечный кусочек, обронённый.
Василий посмотрел на птицу. Она сидела в ящике, но не в углу. Ближе к центру. И когда он вошёл, она повернула голову. Не отвернулась сразу - повернула и смотрела. Три секунды, четыре. Жёлтые глаза, прямой немигающий взгляд. Потом отвернулась.
У Василия перехватило горло. Не от жалости - от чего-то другого. От знакомого, забытого. Это чувство он испытывал в лесу, когда после долгого выслеживания зверь впервые подпускал к себе. Когда лосиха разрешала подойти к телёнку. Когда лиса не убегала, а просто стояла и смотрела. Момент, когда тебя перестают бояться - не потому что ты стал безопасным, а потому что тебя приняли как часть пейзажа.
Он положил свежий кусок мяса. Налил воды. Сел на ведро. Сидел час, не шевелясь. Птица не ела при нём. Но и не отворачивалась к стене. Сидела, время от времени поворачивая голову. Разглядывала его, или стену за ним, или свет из щели в двери - Василий не знал.
Когда он вышел и вернулся через два часа - мясо было съедено. Не весь кусок, но половина. Вода убыла.
Он стоял в дверях сарая и смотрел на пустую миску.
За забором, через три участка, сосед Лёшка возился со своей машиной. Увидел Василия, выпрямился, вытер руки тряпкой.
– Василий Николаич! Нина Николаевна говорит - вы птицу какую-то подобрали?
– Ястреба. Тетеревятника. Крыло сломано.
Лёшка покивал, но отодвинулся от забора на всякий случай. Василий знал - к вечеру об ястребе будет знать весь переулок.
Так и вышло. На следующий день Нина вернулась из магазина мрачнее тучи.
– Весь посёлок знает, Вася. Мне на кассе уже выговаривают. Люди смотрят, головы крутят.
– Пускай крутят.
– Тебе легко говорить! Ты тут три месяца, а я здесь тридцать лет живу.
Василий положил руку ей на плечо. Нина дёрнулась, но не отстранилась.
– Нин. Через две-три недели крыло срастётся. Выпущу. Потерпи.
– А потом что? Опять будешь в кресле сидеть и в стену смотреть?
Василий убрал руку. Вышел. Вопрос остался висеть.
***
К концу первой недели установился распорядок. Василий вставал в шесть - уже не в восемь, как первые три месяца. Шёл в сарай, проверял птицу. Менял мясо и воду. Сидел рядом полчаса-час, молча. Потом выходил, завтракал, шёл на прогулку - теперь не до магазина и обратно, а дальше, за посёлок, к лесополосе. Возвращался к обеду, снова заглядывал в сарай. Вечером - то же.
Птица ела. Не при нём - Василий уходил, через час возвращался, мясо съедено. Пила воду. Шину на крыле не трогала - сидела смирно, только иногда перебирала здоровым крылом, расправляла и складывала. Правое, зафиксированное, держала неподвижно.
Он заметил ещё кое-что. Не сразу - на пятый или шестой день. Проснулся утром и посмотрел на часы. Пять четырнадцать. Он проснулся сам, без будильника. В пять утра. Как в лесу.
Василий лежал, смотрел в потолок и пытался вспомнить - когда последний раз просыпался в пять? Все три месяца у Нины он вставал в семь, в половине восьмого, иногда - позже. Тело отвыкло. А теперь - пять четырнадцать, и глаза открылись сами, и сон как рукой сняло, и ноги уже ищут тапки.
«Надо же, - подумал он. - Вернулось».
Что именно вернулось - он не стал додумывать. Встал, оделся, вышел в сарай.
Птица повернула голову, когда он вошёл. Посмотрела. Не отвернулась.
Василий сел на своё ведро и просидел до рассвета, не замечая времени. А когда вышел во двор - заметил, что руки больше не лежат мёртвым грузом. Они знали, куда идти.
Но птица по-прежнему не ела при нём. И Василий не мог понять - почему это задевает его сильнее, чем должно.
Василий не раздумывал - увидел раненую птицу и забрал. Даже про хлеб забыл. А вы когда-нибудь делали что-то вот так - просто потому что не могли пройти мимо?