Тот звонок раздался в субботу утром, когда я ещё спала. Телефонный трезвон вырвал меня из тихого забытья, и я, спросонья потянувшись к базе, сняла трубку, всё ещё не понимая, который час.
— Женя, привет! Извини, если разбудила, — голос Наташи, моей школьной подруги, звучал как-то непривычно тихо и отстранённо, хотя я сразу его узнала.
Я бросила взгляд на будильник — стрелки показывали девять утра. На часах было совсем не поздно, но сонное состояние ещё не отпускало.
— Всё в порядке, я уже не сплю, — ответила я как можно мягче, хотя внутри ещё царила утренняя полудрёма. Мне не хотелось, чтобы она чувствовала себя виноватой из-за раннего звонка.
— Знаешь, мне что-то совсем плохо. Мне кажется, что я скоро умру, — произнесла Наташа и на несколько секунд замолчала, оставив меня в полной растерянности.
Я растерялась от такого внезапного признания и не сразу поняла, как правильно на него отреагировать. Стоит ли охать и причитать, показывая своё сочувствие? Или же, наоборот, начать убеждать её, что всё это глупости и не стоит себя накручивать?
— Что я могу для тебя сделать? Может быть, мне приехать к тебе прямо сейчас? — спросила я просто и прямо, отбросив всякие сомнения и пустые слова.
— Нет, не нужно приезжать. И чем ты мне сможешь помочь? — голос её звучал смирённо и безнадёжно. — Я просто позвонила на всякий случай... хотела с тобой попрощаться. Мы ведь столько лет дружили, с самого детства. И если я тебя когда-нибудь в чём-то обидела, ты уж меня прости.
И снова в трубке повисла тяжёлая пауза, словно она ждала от меня какой-то особенной реакции. Наверное, я снова должна была начать убеждать её, что обижаться совершенно не на что и что все старые ссоры давно забыты. Но вместо пустых утешений я ещё раз попыталась уговорить её разрешить мне приехать, предложила свою помощь, но получила решительный отказ. На том мы и закончили разговор.
Весь оставшийся день этот странный и тревожный звонок не выходил у меня из головы, заставляя нервничать и прокручивать в памяти каждую фразу. Вечером я набрала её номер, но в ответ слышала лишь короткие гудки — линия была постоянно занята.
На следующее утро телефон зазвонил снова, и на экране высветилось её имя.
— Доброе утро, Женя. Я не разбудила тебя? — Наташа говорила медленно, делая паузы между словами. — Я сегодня всю ночь не спала, всё вспоминала наш класс, как мы учились вместе. Помнишь нашу поездку в Москву, когда мы покупали туфли на выпускной вечер? Я тогда выбрала чёрные, а ты точно такие же, но белые.
— Конечно, помню, — отозвалась я, чувствуя, как комок подступает к горлу. — И как мы потом обе сильно натёрли ноги этими новыми туфлями, еле дотанцевали до конца вечера.
В ответ я услышала странный звук — то ли сдавленный смех, то ли приступ сильного кашля, который сразу оборвался.
— Наташ, давай я всё-таки к тебе приеду, а? — снова предложила я, уже почти умоляя. — Что тебе привезти, чем помочь?
— Не надо, — ответила она прерывающимся, задыхающимся голосом. — Сын меня всем обеспечивает, мне ничего не нужно. Но знай, Женя... у меня никогда не было подруги ближе тебя. Никогда.
Мы поговорили ещё немного о пустяках, вспомнили ещё несколько забавных историй из школьной жизни, а потом попрощались. Но каждый новый день приносил мне новый звонок. Наташа звонила мне каждый день без пропусков. Её голос с каждым разом становился всё слабее и тише, одышка в трубке — всё сильнее и заметнее. Но она по-прежнему отказывалась от любой помощи, от встречи, от того, чтобы я просто пришла и посидела рядом. Со временем я привыкла к этим утренним звонкам, к её неторопливым прощаниям со мной, к нашим общим воспоминаниям, которые она доставала из памяти, словно перебирала старые фотографии.
В ту ночь мне приснился сон. Мы с Наташей сдаём выпускной экзамен в музыкальной школе, волнуемся и поддерживаем друг друга. Она сыграла на аккордеоне виртуозно, чисто и вдохновенно, и преподаватели выбрали её для участия в отчётном концерте. А я вышла к инструменту со скрипкой, и у меня ничего не получилось: пальцы путались, смычок скользил не по тем струнам, звук получался жалким и фальшивым. Я разревелась от обиды и бессилия, а она обняла меня за плечи и принялась успокаивать, говоря, что всё придёт со временем, что я обязательно научусь и тоже буду выступать на сцене.
Утром телефон молчал. Впервые за две недели я не услышала знакомого звонка в привычное время. Я подождала ещё немного, решив, что она просто задержалась или уснула, а потом набрала её номер сама. В ответ — только долгие гудки, никто не подходил к трубке. Через полчаса я позвонила снова. И опять эти бесконечные, тоскливые гудки сменялись тишиной в пустой квартире.
«Наверное, её всё-таки положили в больницу», — подумала я, чувствуя, как внутри нарастает смутная тревога. «Вечером позвоню её сыну, он должен знать, что случилось».
Но в обед он позвонил мне сам. Сказал коротко и глухо, словно ему было трудно подбирать слова: Наташа умерла сегодня ночью, не дождавшись утра. Он назвал дату похорон, объяснил, где будет прощание, и попросил прийти, если смогу.
Спустя две недели после того, как её не стало, её сын приехал ко мне сам и привёз письмо. Он нашёл его в старой книге, которая лежала на её письменном столе, — конверт был подписан моим именем и моим адресом. Письмо предназначалось мне.
«Здравствуй, Женя.
Я пишу это письмо, потому что хочу, чтобы ты знала правду: у меня рак, и я не представляю, сколько мне ещё осталось. Может быть, месяц, а может, и полгода. Я очень надеюсь, что смогу пожить ещё немного.
Помнишь наш школьный новогодний вечер в девятом классе? Ты танцевала тогда с Андреем, а я смотрела на вас из-за колонны и ревновала так, что сердце разрывалось. Он мне очень нравился, Женя, а он выбрал тебя. Я тогда сказала тебе: если ты не пригласишь его на белый танец, это сделаю я, и ты об этом сильно пожалеешь. И ты его пригласила.
Но знаешь что? В итоге замуж за него вышла всё равно я, и прожила с ним много лет. Только вот он любил тебя все эти годы, все до единого. Когда ты легла на операцию несколько лет назад, Андрей рвался к тебе в больницу, хотел поддержать, помочь. А я не пустила его, хотя он просил и настаивал. Мне было страшно, что он увидит тебя и поймёт, что всю жизнь ошибался.
Я думала, если отниму его у тебя, то стану счастливой. Но я не стала счастливой, Женя. Я получила только то, что заслужила своей глупой ревностью.
Прости меня, если сможешь».
Письмо было датировано трёхлетней давности. Я перечитала эти строчки ещё раз и поняла, что никогда особенно и не сердилась на неё. На все её обиды, на её ревность, на её попытки доказать что-то самой себе. Я простила её давным-давно, ещё тогда, когда мы только закончили школу и разъехались кто куда.
Мы действительно учились с ней в музыкальной школе — это был не просто сон. Только она играла на аккордеоне, растягивая меха и выводя сложные пассажи, а я мучилась со скрипкой, которую никак не могла заставить звучать так, как хотелось.
Я плакала от воспоминаний, от невосполнимой потери, от щемящей грусти, которая заполнила всё внутри. Потом я включила её любимую «Аве Мария» — ту самую, которую она мечтала когда-то сыграть на своём выпускном, — и снова и снова перечитывала письмо, которое так и не решилась отправить при жизни.
Прощай, моя школьная подруга. Вместе с тобой ушли несколько десятилетий моей собственной жизни, нашей общей юности, наших глупых ссор и настоящей дружбы.