Её должны были казнить первой. Но грузовик не заводился. И тогда одна из бывших заключённых просто вытолкала её из кузова.
Вот и всё. Никакого пафоса. Никакого эшафота с торжественной речью. Просто толчок в спину — и всё закончилось.
Это была Дженни-Ванда Баркман. Фотомодель. Надзирательница. Женщина, которая за один год сделала то, на что у иных чудовищ уходит вся жизнь.
История знает немало нацистских преступниц. Но именно Баркман занимает особое место — не из-за масштаба, а из-за контраста. Потому что внешне это была девушка с обложки журнала. Буквально.
Она родилась в 1922 году в Гамбурге, в бедной семье. Не из тех, кому открыты все двери — из тех, кто привык прокладывать путь сам. Баркман нашла свой: модельный бизнес. В начале 1940-х она снималась в рекламе, её лицо мелькало на страницах немецких журналов. Высокая, с правильными чертами, умеющая держаться перед камерой.
Никто не смотрел за эту картинку.
В 1944 году что-то изменилось. Она подала заявку на должность надзирательницы в концентрационном лагере Штуттгоф под Данцигом — нынешним Гданьском. Почему? Этот вопрос так и остался без ответа. Деньги? Власть? Что-то тёмное, что ждало своего часа?
Штуттгоф к тому моменту существовал уже пять лет. Один из первых нацистских лагерей за пределами Германии, основанный в сентябре 1939 года сразу после вторжения в Польшу. К 1944-му через него прошли десятки тысяч человек — евреи, поляки, советские военнопленные. Это было отлаженное место уничтожения.
И именно сюда пришла двадцатидвухлетняя фотомодель.
Заключённые прозвали её «Прекрасным Призраком» и «Безумной Дженни». Оба прозвища точные. Она появлялась внезапно, двигалась тихо, а потом — удар. Баркман не просто исполняла приказы. По свидетельствам выживших, она получала от этого удовольствие. Коллеги-надзирательницы — люди, сами прошедшие специальный отбор и подготовку в СС, — порой приходили в замешательство от её методов.
Это кое-что говорит об уровне.
За двенадцать месяцев работы она стала причиной гибели сотен человек. Часть — своими руками. Она лично занималась отбором заключённых для газовых камер — методично, без эмоций, как на кастинге.
Весной 1945 года советские войска начали приближаться к Штуттгофу. Охрана разбегалась. Баркман ушла одной из первых — и растворилась.
Четыре месяца она была в бегах. Как именно скрывалась, кто помогал — неизвестно до сих пор. Её личное дело с фотографиями разошлось по всей Европе. Польские власти искали её целенаправленно.
Нашли на вокзале в Гданьске.
Она пыталась уехать. Военный патруль остановил её почти там же, где она совершала преступления — на расстоянии нескольких десятков километров. Это либо невероятная самонадеянность, либо что-то другое.
На допросах Баркман держалась уверенно. Она говорила, что помогала заключённым, облегчала их участь, относилась к евреям с состраданием. Говорила убедительно — с той же лёгкостью, с которой когда-то улыбалась в камеру.
И почти сработало.
Капрал Иосиф Ляс — еврей, военнослужащий Войска Польского — начал ей верить. Красивая, тихая, скромная девушка просила его об одном маленьком одолжении: отпустить на пару часов, собрать доказательства невиновности. Ляс уже почти согласился.
Потом он открыл её дело.
Его родители погибли в немецких лагерях. Многие его друзья — тоже. То, что он прочитал, перевернуло всё. Баркман осталась за решёткой.
На суде против неё выступали выжившие узники. Те, кто помнил «Безумную Дженни» лично. Адвокат попытался выстроить защиту через психиатрию: мол, невменяема, не отдавала отчёта в действиях.
Баркман засмеялась. Она отвергла эту версию. Ей не нужно было это убежище.
Приговор она приняла спокойно. Без истерики. Без молитвы.
Её последние слова в суде: «Жизнь — это большое удовольствие, а удовольствие, как правило, длится недолго».
Назовём вещи своими именами. Это не смелость. Это — другое устройство. Человек, который не испытывает того, что принято называть совестью, не боится расплаты так, как боимся её мы. Ей нечего было терять внутри.
Утром 4 июля 1946 года на холме Бискупия-Гурка под Гданьском собралась огромная толпа. Десятки тысяч человек пришли посмотреть на казнь одиннадцати военных преступников. Среди них был и капрал Иосиф Ляс.
Профессионального палача не позвали. Осуждённых подвозили на грузовиках, накидывали петлю, машина отъезжала.
Баркман должна была идти первой. Грузовик заглох.
Пока шофёр возился с мотором, из толпы вышла женщина. Бывшая заключённая Штуттгофа. Она подошла к кузову и вытолкала Баркман.
Вот так и закончилась история «Прекрасного Призрака». Не в торжественной тишине, не под барабанную дробь. Просто толчок — от той, кому она когда-то не оставила выбора.
После казни в народе гуляла легенда: будто тело Баркман кремировали, пепел отвезли в Гамбург и высыпали в унитаз квартиры, где она родилась. Красивый образ народного правосудия. Но официально — тела казнённых передали в анатомический театр Гданьского университета для нужд медицинского образования.
Даже это — с иронией. Женщина, которая уничтожала людей, в итоге послужила тем, кто учится людей спасать.
Она прожила двадцать четыре года. Проработала надзирательницей ровно год. И оставила за собой след, который не выветривается.
Большинство думает об этой истории как об истории монстра. Я думаю иначе. Это история о том, как легко красота становится инструментом. Как внешняя форма может полностью скрывать содержание. Как мы — все мы — склонны верить тому, что приятно выглядит.
Капрал Ляс почти ошибся. И он был умным, образованным, травмированным войной человеком. Не наивным мальчиком.
Это не случайность. Это закономерность.
Баркман знала, как работают люди. Знала ещё с тех лет, когда стояла перед камерой. Образ — это оружие. И она пользовалась им до последнего дня.
Удовольствие, как правило, длится недолго.