Вадим даже куртку не снял. Зашел на кухню, уткнулся в свой дорогущий новый смартфон — на днях в кредит взял, в честь повышения до начальника смены — и выдал:
— Слушай, Лар... Я тут подумал. Статус теперь другой, расходы вырастут. Давай-ка каждый при своих. Моя карточка — это мои деньги. А ты со своей зарплатой как-нибудь сама крутись. Тянуть твои женские глупости я больше не намерен. Взрослые же люди.
Я даже губку над раковиной отжимать перестала. Мыльная пена шлепнулась на линолеум. Тридцать лет вместе прожили. Мои копейки стабильно уходили на продукты и коммуналку, а его заработок — на кредит за машину и лодочные моторы.
— Согласна, — говорю.
Ишь ты, бизнесмен нашелся. Ну-ну.
В пятницу приперся с пакетами. Вывалил на кухонный стол палку элитной сырокопченой колбасы, здоровенный шмат хорошей свинины, банку красной икры и упаковку дорогого импортного пива.
— Это моё, — отрезал он, перехватывая мой взгляд. — Сам заработал, сам ем. А ты себе пустые макароны вари.
Отрезал толстый кусок колбасы, жует, жир по губам течет. На меня смотрит с вызовом.
— Кстати, за свет и воду пополам теперь скидываемся. А то ты в душе воду льешь по часу.
Я молча кивнула. Пополам так пополам.
Грянуло в понедельник утром. Слышу дикий ор из ванной:
— Лариса! Где туалетная бумага?!
— В магазине, — кричу с кухни, отпивая кофе. — Моя закончилась, а свою ты не купил.
Выскочил злой, красный, штаны на ходу подтягивает. Сунулся в шкаф. Сунулся в корзину для белья — а оттуда только кислый дух заношенных носков и потных футболок. Ни одной глаженой рубашки.
— Какого лешего вещи не стираны?! — орет на всю квартиру.
Я вытерла влажные руки о кухонное полотенце. Подошла к холодильнику и прилепила на дверцу распечатанный листок магнитом. Стукнула по нему пальцем.
— Цены перед тобой. Стирка одной закладки — триста рублей. Глажка рубашки — двести. Ужин — пятьсот за порцию. Плюс половина за порошок, интернет и туалетную бумагу.
Вадим уставился на листок, багровея.
— Да ты совсем сдурела?! Твое дело — за домом смотреть! Ни копейки не дам!
— Не плати, — пожимаю плечами. — Не сильно-то и хотелось. Не нравится прайс — стиральная машина в углу, кнопка «Старт» справа. А роутер я запаролила. Договор на меня оформлен.
Хлопнул дверью так, что аж штукатурка в коридоре посыпалась. Ушел на работу в мятом и злой.
Месяц Вадик держал оборону. Икра и свинина быстро закончились, а цены нынче кусаются. Готовить он отродясь не умел. Перешел на дешевые слипшиеся пельмени.
В раковине выросла гора посуды. Жирные сковородки, заляпанные кетчупом тарелки, кружки с засохшей кофейной гущей — всё это кисло, воняло и ждало своего часа, пока «хозяин жизни» давился полусырым ужином. В комнате пахло застарелой пылью, а грязные носки валялись по углам жесткими комками.
А я цвету. Деньги, что на его проглотские порции мяса уходили, на себя пустила. На массаж спины записалась. Вечером лежу с чипсами под сериал, а не у плиты в мыле стою.
Вчера сдался. Пришел на кухню, переминается с ноги на ногу. Тяжело сглотнул. Желудок урчит так, что соседям слышно.
— Лар… ну хорош дурить. Давай как раньше. Я карточку тебе отдавать буду. Только приготовь горячего, сил нет желудок гробить. И рубашку на завтра погладь, умоляю.
Смотрю на него. Помятый, небритый.
— Нет уж, Вадик. Бюджет раздельный. Мне так выгоднее.
Он нервно почесал шею, мгновенно покрывшуюся красными пятнами.
— В смысле нет? Я муж или кто?!
— А теперь иди собирай баулы, — спокойно говорю я, допивая чай. — Квартира моя, от бабушки досталась. Завтра подаю на развод, а послезавтра выписываю тебя через суд как бывшего члена семьи. Спасибо твоей мамочке, что ты все тридцать лет у нее в хрущевке прописан был ради льгот по квартплате. Судиться и выселять приставами не придется. Вещи на выход.
За всё в этой жизни надо платить. Особенно за женский труд, который в упор не замечают, пока чистые трусы в шкафу не закончатся.