Ну что, мужики, давненько я сюда не заходил, да видать тема соседских войн тут вечная. Читаю ваши истории и прям сердце кровью обливается, сколько же вокруг хамья развелось. И ладно бы молодежь какая неразумная, так нет же — взрослые, состоявшиеся мужики ведут себя как последняя шпана. Вот и мне вспомнилось мое недавнее противостояние, которое до сих пор на нашей улице легендой пересказывают, а я уж так, скромно помалкиваю в тряпочку, хотя внутри, чего греха таить, гордость распирает.
Короче, пять лет как я на пенсии. Ушел с завода, где горбатился с восемнадцати годов. Не просто так ушел, а с почетом, с записью в трудовой, с уважением начальника цеха и всего коллектива. Сорок лет, мать его, сорок лет я дышал этой металлической пылью, маслом и озоном от станков. Прошел путь от сопливого ученика слесаря до инженера-конструктора высшей категории. У меня допуски в микронах были, я на ощупь определял биение вала, я с закрытыми глазами мог сказать, что стучит в коробке передач. Жена, царствие ей небесное уже год как, говорила мне: «Саш, хватит, здоровье не казенное, поехали доживать по-человечески, в тишине, в своем доме, с банькой». И мы так и сделали. Продали нашу трешку в панельке, купили домик в небольшом поселке. Не хоромы, конечно, но каменный, теплый, с печкой, с участком в шесть соток. Я там рай построил: яблони, вишни, теплица с помидорами, мастерская во дворе, где я соседям то дрель починю, то бензопилу переберу. Благодать. Тишина. Утром встаешь — птички поют, воздух чистый, как в детстве. Красота, да и только.
И вот в этот наш тихий мирок ворвалось чудо в перьях. Назовем его Вадик, хотя для меня он с первого дня стал просто Гмырь. Лет сорока пяти, холеный такой, наглый, с вечно недовольной рожей, будто ему все кругом должны по гроб жизни. Прикатил на черном, блестящем, как рояль, «Гелендвагене». Знаете эти тачки, которые размером с танк и рычат как бешеный медведь? Вот именно на таком. Купил участок через два дома, но не просто участок, а начал строить целый дворец. Три этажа стекла и бетона, панорамные окна, какие-то башенки дурацкие. Это смотрелось, честно скажу, как корове седло. Среди наших старых, но ухоженных домиков, эта стеклянная хреновина торчала как бельмо на глазу.
Поначалу местные бабки еще крестились и шептались: «Ой, может, бизнесмен хороший, может, дорогу нам заасфальтирует, может, на детскую площадку скинемся». Ага, щас, разбежался он. Этот хрен с горы решил, что купил не просто землю, а всех нас, местных жителей, в придачу, как крепостных крестьян. Что хочу, то и ворочу. Первые звоночки пошли сразу же. Его строители загадили весь проулок так, что ни пройти ни проехать. Щебень, глина, цементная пыль столбом. Моя жена, пока была жива, аллергик страшный, задыхалась от этой взвеси в воздухе. Я пошел к нему по-человечески, с поклоном, так сказать. Стучу в ворота, выходит этот барин, в каких-то смешных штанишках с подворотами и с сигарой во рту. Я ему: «Сынок, давай миром решать. Твои ребята работают, ради бога, но пусть хоть поливают дорогу, а то пыль столбом, жену скорая забирала». Знаете, что он мне ответил? Не поворачивая головы, глядя в свой айфон, он так сквозь зубы цедит: «Перебьешься, отец. У меня стройка века, а не богадельня. Не нравится экология — переезжайте в лес».
Я тогда сглотнул, сжал кулаки до хруста, но смолчал. Думаю, старый дурак, не лезь на рожон, стройка кончится, он угомонится. Как же я ошибался, мужики, как же я ошибался... Стройка кончилась, но начался сущий ад. Гмырь, видите ли, открыл в своем сарае не то офис, не то шоу-рум, не то еще какую-то фигню для таких же понторезов как он сам. И началось веселье. Каждую пятницу, а то и в будни, у него тусили какие-то мутные личности на крутых тачках. Парковались они как бог на душу положит. Этот кадр ставил свой черный танк прямо впритык к моему забору, перегораживая мне выезд напрочь. Я выхожу как-то утром с канистрой, мне в город надо за бензином для газонокосилки, а выезда нет. Стучу ему в дом, он выходит заспанный, злой как собака, и орет на меня: «Ты че, старый, берега попутал? Я сплю! У меня клиенты вечером были! Подождет твоя коса!» Я ему говорю: «Вадик, ты бы хоть номер телефона оставил, по-соседски, чтобы предупредить». А он ржет, показывает пальцем и выдает: «Слушай сюда, старый деревенщина. Вот твое место — у грядки с редиской. А мое — вот это все, — и руками обводит свои хоромы. — И не надо мне тут про соседство втирать. Я на свои кровные это построил, а вы тут со своей нищенской пенсией будете мне указывать? Запомни, совок: вы в жизни ничего не добились, кроме мозолей на руках и долгов за коммуналку».
У меня внутри аж в трубах загудело от ярости. Не за себя даже обидно, мне-то что, я на заводе и не таких уродов видал, которые потом с протянутой рукой бегали, когда станок клинило. А за жену, за соседей, за бабу Зину через дорогу, которая блокадница и каждый рубль считает. Это нас, людей труда, которые эту страну из руин поднимали, назвать нищебродами?! Но я опять смолчал. Ушел. Дома жена плакала, я ее успокаивал валерьянкой. Сказал: «Бог шельму метит, пусть подавится своей гордыней». Но видать бог занят был, потому что Гмырь начал методично нас кошмарить.
Началось с музыки. Он врубал по ночам какую-то тупую электронную долбежку, где басы как удары кувалдой по голове. У нас сервант дрожал, чешский хрусталь, память о свадьбе, чуть не посыпался. Сосед Петрович, мужик старой закалки, афганец, контуженый, от этих басов вообще в прострацию впадал, давление под триста подскакивало. Мы делегацией пошли. Я, Петрович и еще пару мужиков. Встали у его ворот, ждем. Выходит этот хмырь в шелковом халате, как падишах, и не дает нам даже рта открыть: «Значит так, алкаши местные. Я вам не сельский клуб. Я здесь отдыхаю после работы. Если вам громко — купите беруши. Если у вас давление — пейте таблетки. А если вам что-то не нравится, я сейчас вызову полицию, и она вам объяснит, что такое частная собственность и вторжение». Представляете, какая свинья? Он нас, хозяев этой улицы, назвал алкашами у нашего же порога.
А потом пошли жалобы. Это вообще цирк был. Он строчил кляузы в управляющую компанию, в Роспотребнадзор, даже в полицию, и все по мелочам. У Петровича, мол, куры слишком громко кудахчут, нарушают его бизнес-покой. У меня, мол, дым от мангала попадает в его вентиляцию с климат-контролем. Это надо же так обнаглеть: я шашлык жарю на своем участке раз в месяц по великим праздникам, а у него система за три лимона шампанского страдает! Участковый Серега, парень нормальный, местный, уже просто ржал в голос, когда в сотый раз приезжал. Мы с ним чай пили на веранде, он говорит: «Михалыч, ты не представляешь, какие он докладные пишет. Будто вы тут порностудию и склад оружия одновременно устроили. Но сделать ничего не могу, у него адвокат в городе сидит, мне начальство уже плешь проело».
Точкой кипения, как сейчас модно говорить, стала та ночь. Мы спали крепко, по-деревенски, в час ночи уже третий сон видели. И вдруг — БАХ! Трах-тарарах! Свист, вой, грохот. Я спросонья думал, газ рванул или, не дай бог, война началась. Выскакиваю на крыльцо босиком, в трусах, в растянутой майке-алкоголичке — и вижу эпичную картину. Небо над поселком расцвело салютом. Да не просто хлопушками, а серьезными зарядами, которые, наверное, на день города пускают. Гмырь устроил ночную вакханалию с фейерверками, потому что у него, видите ли, «день основания корпорации». В два часа ночи! Дети ревут, женщины кричат, собаки по всей улице воют как на луну, машины сигнализациями заливаются. Смотрю, Петрович бежит с фонарем, за ним мужики с соседней улицы, все в мыле. А этот гаденыш стоит на балконе с бокалом шампанского, смотрит на нас сверху вниз и орет, перекрикивая грохот: «С праздником, лохи! Запомните этот день, нищеброды! Учитесь жить красиво!»
Вот тут, мужики, во мне что-то окончательно перещелкнуло. Я как стоял босиком на холодной земле, так и понял: все, хорош. Хватит быть толерантным терпилой. Хватит подставлять вторую щеку. Этот молокосос перешел все мыслимые границы. Он плюнул не просто в меня, он плюнул во все мое поколение, в мою жену, в Петровича с его боевыми наградами, в бабу Зину с ее карточкой «Житель блокадного Ленинграда». И я сказал себе: «Саша, ты не просто старый пенсионер. Ты чертов инженер с золотыми руками и светлой головой. Ты найдешь способ поставить этого борзого козла на место». И случай подвернулся, как по заказу дьявола. Буквально через неделю.
Над поселком повисла непривычная тишина. Не просто тишина, а какая-то напряженная, звонкая. Петрович заходит ко мне в мастерскую, сияет как начищенный пятак: «Слыхал, Михалыч? У нашего султана шайтан-машина сдохла! Генератор его немецкий, что за три ляма, накрылся медным тазом!». Оказалось, у этого напыщенного индюка весь дом — «умный», напичканный электроникой под завязку. А питается эта хрень от мощного дизельного генератора. И вот этот генератор, не выдержав, видать, ауры своего хозяина, взял и клинанул. И все. Ворота не открываются, жалюзи не опускаются, сортир, простите за подробность, не смывает, а самое главное — у него там серверная, которая без кондиционеров нагревается и может сдохнуть с его драгоценной базой данных. А на улице мороз под тридцать, между прочим.
Гмырь заметался как таракан на сковородке. Вызвал каких-то крутых спецов из города. Приехали два хлыща на новеньком «Фольксвагене», важные такие, с ноутбуками, в чистеньких комбинезонах. Два дня они там колдовали, курили, пили его элитный кофе, но так и развели руками: «Тут, Вадим Эдуардович, мозги полетели. Контроллер управления сдох. Там холодный пуск не отрабатывается, прошивка слетела. Мы бессильны. Надо ждать мастера из Германии, это минимум три недели, плюс пересылка модуля. Готовьтесь к эвакуации или покупайте дрова для буржуйки». Представляю, какой у него был шок. Три недели в ледяном стеклянном сарае без удобств, когда он привык, что задница у него греется сиденьем унитаза, а воздух фильтруется как в операционной.
И вот, на третий день этого коллапса, калитка моя открывается и заходит он, собственной персоной. Выглядит уже не как падишах, а как побитый жизнью менеджер. Без своих дурацких лоферов, в каких-то грязных кроссовках, щетина трехдневная, глаза бегают. Но спесь, сука, не выветрилась до конца. Он даже «здрасьте» не сказал. Заходит, руки в карманы, и с порога выдает: «Слушай сюда, дед. Тут сороки на хвосте принесли, что ты по железу шаришь. Будто бы спец. У меня генератор встал, а эти рукожопы из города только языком чесать могут. Если ты, совковый дед без мозгов и без диплома, реально сможешь его завести и сделать так, чтоб он работал, я, так и быть, перед твоими дружками-алкашами извинюсь и пообещаю больше вас не трогать».
Вот это заявочка, да? "Так и быть, извинюсь". Я посмотрел на него, вытер руки ветошью, снял очки, протер их и спокойно так говорю: «Веди, сынок, показывай свое чудо-юдо. Только запомни уговор: извинения при всех, на улице, громко, с поклоном и без своих шуточек. Если хоть одна ухмылка — я тебе эту жестянку так заколдую, что ее даже в Мюнхене не расколдуют». Он аж побагровел от такой наглости с моей стороны, но деваться ему было некуда. Замерзать в собственном сортире не хотелось даже такому напыщенному хмырю.
Заходим в его «машинный зал». Мать честная, я таких агрегатов и не видел никогда вживую, только на картинках в журналах. Стоит зверюга, вся в хромированных кожухах, блестит как новогодняя елка. А рядом два этих горе-специалиста сидят, в ноутбуках ковыряются, умные лица строят. Увидели меня, деда в телогрейке и шапке-ушанке, и давай ржать в кулак. «Это, — говорят, — Вадим, ваш последний шанс? Может еще экстрасенса вызовете или шамана с бубном?» Я ничего не сказал, только попросил всех выйти. Гмырь аж забеспокоился: «Ты че там химичить собрался? Может мне камеру поставить, чтобы ты мне оборудование не сломал?» Я ему говорю: «Не бойся, бизнесмен, будет тебе и камера, и прямой эфир. Только не обосрись от увиденного».
Закрылся я в этой стерильной комнате. Тишина. Только пахнет соляркой и страхом. Я открыл блок управления, а там, доложу я вам, все не так страшно, как эти очкарики расписывали. Нет, «мозги» никто не ломал. Просто какой-то криворукий настройщик, который ставил этот генератор, выставил заводские параметры для Германии. Понимаете, у них там зима — это плюс пять и легкий снежок на Рождество. А тут, под Рязанью-то, в феврале, солярка густеет так, что ее ножом резать можно. Контроллер видел, что масло холодное и вязкое, как мед, давал команду на обогащение смеси, форсунки заливали свечи, и агрегат просто уходил в глухую защиту, чтобы не сломаться совсем. Дураку было понятно, что надо перенастроить карту холодного пуска и изменить пороги срабатывания аварийных датчиков. И это я еще молчу про то, что у них фазировка была чуть кривая, оттого и вибрация была дикая.
Я, как колдовал, вспомнил свои сорок лет у станка. Вспомнил, как мы в девяностые, без денег, без запчастей, восстанавливали импортные линии, которые немцы списали в утиль. Мы их тогда на коленке оживляли, а тут — просто перепрошить контроллер. Руки-то помнят. Я не просто сбросил аварийный код ошибки. Я переписал логику работы предпускового подогревателя, изменил угол впрыска и даже, чего греха таить, подкрутил топливную аппаратуру на глазок, потому что чувствовал, что зависает один клапанок. Через час работы, когда на моей лысине выступила испарина, я в последний раз перекрестился и нажал кнопку «Старт».
Генератор сделал «пых-пых», чихнул, как старый дед с похмелья, и... заурчал. Вы не представляете, МУЖИКИ, он не просто завелся! Он запел! Я вам как инженер говорю: я вывел его на такие параметры, которых с завода не могли добиться. Он работал так ровно и бархатно, что даже вибрация ушла. Если раньше он ревел как бешеный слон, то теперь мурлыкал как довольный котенок. На табло высветились идеальные цифры по частоте и напряжению, я еще чуть подрегулировал мощность, сделал небольшой запас по нагрузке, чтобы сеть не проседала. Работа была ювелирная, и я ее сделал, потому что я — инженер, а не хрен с горы.
Я вышел на крыльцо. А там, я вам скажу, собрался весь поселок. Буквально. Как будто концерт приехал. Жена моя стоит, кутается в пуховый платок, смотрит на меня с тревогой. Петрович с фонарем, баба Зина с валидолом, молодежь с телефонами, даже участковый Серега припарковался поодаль, чтобы в случае чего меня отбивать. И Гмырь стоит, потирает руки в предвкушении моего провала. Рядом с ним эти два клоуна из города, готовые уже смеяться над «деревенским кулибиным».
Я спустился с крыльца не спеша, достал пачку «Беломора», закурил. Дым пустил красиво, в морозный воздух. Тишина стояла гробовая, только слышно было, как внутри дома загудели насосы и зажегся свет во всем стеклянном сарае. Я сплюнул на чистый, выложенный плиткой двор Гмыря и говорю громко, чтобы все слышали: «Ну че, Вадик, принимай работу. Твоя немчура теперь пашет лучше, чем с завода. Иди проверь, только ноги вытри, а то наследишь в своем бизнес-гнезде».
Он забежал в дом. Мы все стояли и ждали. Прошла минута, вторая, пять минут. Соседи начали переглядываться и улыбаться. Он вышел обратно. Вот тут, мужики, был момент истины. Он стал цвета спелого помидора. Нет, не красного, а какого-то багрово-свекольного. На лбу пот, глазки бегают, как у мыши, которую загнали в угол. Он смотрел то на меня, то на толпу соседей, которые стояли и молча ждали расплаты. Эти два городских спеца вытянули шеи, пытаясь понять, как дед в телогрейке сделал то, что им оказалось не по зубам. А я стоял и докуривал свой бычок, стряхивая пепел ему под ноги, прямо на эту идеально чистую плитку.
Повисла пауза. Тяжелая, вязкая, как тот самый мазут, на котором я работал. Я видел, как его корежит изнутри. Как он пытается проглотить свою гордыню, а она у него поперек горла встает, царапает глотку. Он открывал рот, как рыба, выброшенная на лед, и не мог выдавить ни звука. Соседи уже начали перешептываться, кто-то даже хмыкнул. И я добавил громко, перекрывая этот гул: «Ну же, Вадим, не томи. Мы ждем. Или наш уговор — пустой базар? Тогда я могу обратно в сарай зайти и вернуть твой генератор в состояние "кирпича". Это дело двух минут».
И тут его прорвало. Нет, это не были искренние извинения, до такого раскаяния он еще не дорос. Это была речь человека, которому клещами рвут зуб без наркоза. Он смотрел куда-то поверх наших голов, на свои дурацкие башенки, и говорил быстро, сглатывая слюну: «Ладно... Ладно, я погорячился... Я был неправ. Извините меня... все. За шум, за то, что нахамил. Обещаю, такого больше не повторится. Вы... Саша... вы мастер от бога».
Народ загомонил. Кто-то захлопал, кто-то засвистел. Петрович подошел, хлопнул меня по плечу: «Михалыч, ну ты даешь!». А я подошел к Гмырю вплотную. Так, чтобы никто не слышал, только он. Взял его за пуговицу этого его дорогущего пальто и сказал негромко, но так, чтобы у него мурашки по спине пошли: «Слушай сюда внимательно, бизнесмен. Я пришел сюда не за твоими сопливыми извинениями. Ты хоть обизвиняйся, я твою гнилую натуру насквозь вижу. Я пришел показать тебе и твоим холуям, что твои бабки — это пшик. Это пыль. Сегодня они есть, а завтра ты банкрот. А мои знания — они вечные. И если бы не мы, "совковые деды без мозгов", ты бы сейчас сидел со своей серверной в обнимку и выл на луну, потому что твой немецкий хлам не приспособлен к жизни. Ты понял, кто тут на самом деле лох? Вот и сиди теперь и помни это. И если я еще раз услышу "нищеброд" или увижу, что ты обидел кого-то на этой улице, я приду и сделаю так, что твой "Гелендваген" заведется только с толкача и поедет исключительно задним ходом. Усек?»
Он только кивал как болванчик. Глаза стеклянные, губы трясутся. Весь его лоск слетел в одну секунду. И вот тут, мужики, у него что-то надломилось. Нет, он не стал хорошим. Он просто понял, что его мир фальшивых понтов рухнул под натиском простой правды. Месяц после этого он ходил по поселку как побитая собака. Перестал смотреть людям в глаза. Музыку выключал ровно в десять вечера, даже если были гости. Если встречал меня на улице, то переходил на другую сторону, делая вид, что говорит по телефону. Ему было стыдно не потому, что он обидел стариков, а потому что его, короля жизни, публично опустили при всем честном народе. Это был позор, который не смоешь дорогим коньяком.
А через месяц Петрович прибегает радостный: «Михалыч, там риелторы у Гмыря! Объявление на воротах!». Оказалось, этот борец за бизнес-элиту тихо, по-английски не прощаясь, продал свой стеклянный сарай и съехал обратно в город, поближе к своим сервисным центрам и психиатрам. Дом купила простая, хорошая семья с тремя детьми. Теперь по моему газону гоняет детвора на великах, и я на них не сержусь, а только радуюсь. Потому что это нормальный шум, это жизнь.
Сидим мы теперь с Петровичем в моей мастерской, чиним очередной старый мопед, пьем чай со смородиновым листом и тихо радуемся. Во дворе снова поют птицы, баба Зина выращивает георгины, и никто не хамит. А соседи до сих пор, когда собираемся на чьих-нибудь поминках или на день поселка, обязательно кто-то да скажет: «А помните, как Саныч олигарха-то на место поставил?». И я, старый, седой, пропахший машинным маслом, скромно улыбаюсь в усы. Потому что я ничего особенного не сделал. Я просто доказал одну простую, как гвоздь, истину: понты — это краска, которая облезает при первой же серьезной нагрузке. А настоящие знания и руки, растущие из правильного места, стоят дороже всех «Гелендвагенов» вместе взятых. Не хамите тем, кто старше, мужики. Эти люди в этой жизни разбираются куда лучше вас, даже если у них пенсия меньше вашего счета за бизнес-ланч. Вот такая история. Кто дочитал до конца — респект и уважуха.
