Сумки врезались в ладони. Авоська с пачкой творога, хлебом и пучком петрушки оставила на сгибах пальцев багровые полосы. Я втащила всё на кухню и замерла.
За моим столом, на моих венских стульях, сидели двое: Виталик и его мамаша, Алла Сергеевна. Перед ними — моя любимая чашка с отбитой ручкой, банка моего смородинового варенья, которое я закручивала в августе, обжигаясь сиропом. Чайник ещё булькал. Свекровь, в моём же махровом халате, разливала заварку.
— Творог купила? — не оборачиваясь, бросил Виталик. — Мама сырники хочет. Тесто без сахара сделай, у неё поджелудочная.
Я поставила авоську на табурет.
— Вообще-то, я с работы. Тяжёлый день. Мог бы и сам испечь.
В воздухе что-то сгустилось. Алла Сергеевна медленно, будто священнодействуя, положила в чай ложку варенья и, не глядя на меня, произнесла:
— Виталик, напомни, когда ты женился? Я что-то не помню, чтоб у нас в семье прислуга голос подавала.
А потом он это сказал. Глядя прямо в глаза, громко, чтобы я точно услышала:
— Ты кто такая? Жена? Нет, Зоя, ты — прислуга. Принести, подать, помыть. Вот и весь твой статус.
Я смотрела на родинку над его бровью. Только на неё. Хотела закричать, но голос пропал. В ушах зазвенело — тонко, противно. Я развернулась, отнесла пакет на балкон, аккуратно прикрыла дверь и набрала номер.
На кухне ещё продолжали звенеть ложками.
Пока ждала, прислонилась к дверному косяку. Эта двухкомнатная «сталинка» на Московской досталась мне от бабушки двадцать три года назад. Я въехала сюда студенткой. Сама шпаклевала щели в дубовых перекрытиях, выбирала краску цвета топлёного молока. Виталик заехал на месяц — помочь с проводкой. Месяц растянулся в три года. Он привёз пластмассовые гантели, привычку называть мои вещи «нашими», а потом и маму.
Алла Сергеевна тем временем уже открывала шкафчики:
— Виталик, где у неё корица? Ты же знаешь, я без корицы чай не пью.
Спокойно, словно я — пустое место.
В дверь позвонили. Виталик с матерью переглянулись — решили, наверное, что доставка. Но на пороге стояли двое участковых: молодой лейтенант и женщина-сержант в годах, с усталым, всё понимающим лицом.
— В чём дело? — Виталик привстал, наливаясь важностью. — Женщина, ты чего полицию притащила?
Я обвела их взглядом:
— Эти граждане проживают здесь незаконно. Квартира в моей единоличной собственности. Брак не регистрировали, прописки нет. Я устала кормить посторонних людей, которые обзывают меня прислугой. Пусть покидают помещение.
Алла Сергеевна прижала руки к груди, всплеснула ими, чуть не опрокинув чашку:
— Какая же ты дрянь, Зоя! Три года живёте, а ты — посторонние? Да у Виталика тут вещей на сто тысяч! Мы на тебя продукты тратили!
— Какие продукты? — я не сдержала смешка. — Вы вчера доедали мою гречку с грибами и хвалили.
Сержант кашлянула и попросила документы. Я вынула из папки свежую выписку из ЕГРН — там чёрным по белому: собственник Кулагина Зоя Игоревна, 1971 г.р., основание — договор дарения от 1994 года. Иных зарегистрированных лиц нет.
Сержант глянула на бумагу, потом на Виталика, и в её голосе зазвучал металл пополам с насмешкой:
— Ну-ка, гражданин, ваш документик на жильё покажите. Нету? А у хозяйки — вот. Вы тут не муж, не родственник, даже не временный жилец по договору. Собирайте вещи и на выход. Добром не уйдёте — завтра же оформлю заявление, и выселят вас уже по суду, с возмещением всех судебных издержек. Вам это надо?
Виталик сдулся мгновенно. Растерянно оглянулся, будто ища поддержки у матери.
— Зой, ну ты чего? Из-за одного слова? Я ж любя, я просто устал, мать накрутила…
Я стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела, как он мечется.
— Вещи собирай, — сказала тихо. — Гантели свои не забудь. И халат мой, Алла Сергеевна, будьте добры, оставьте. Он мне от мамы.
Свекровь открыла рот, но наткнулась на мой взгляд. Там не было ни злости, ни истерики — только сухое, спокойное решение.
Собирались они долго. Гремели вешалками, швыряли пакеты, хлопали дверцами шкафов. Я сидела на кухне и пила чай из своей любимой чашки с отбитой ручкой. На плите одиноко стояла нетронутая банка варенья.
Когда за ними захлопнулась входная дверь, в коридоре ещё плавал запах его одеколона — резкий, дешёвый, приторный до тошноты. Я распахнула форточку, проветрила. Потом подошла к двери и заперлась на оба замка.
Ключ повернулся с тяжёлым, основательным щелчком.
Есть вещи, которые нельзя кричать женщине в её собственном доме. Особенно если этот дом записан на неё, а ты там — всего лишь шумный нахлебник. «Прислуга»? Ну что ж, прислуга уволилась. И хозяину вместе с мамой пора искать новую кухарку — где-нибудь на съёмной квартире за свой счёт. Потому что мир, девочки, держится не на криках, а на документах. И лучше бы Виталику знать это до того, как он открыл рот.