Июльский полдень распластался над городом, как горячая смола. Дорога плавилась. Я это видел — асфальт на перекрёстках становился блестким, чёрным, и колёса моей старой «Волги» проваливались в него, как в густое варенье. Кондиционера в машине не было никогда. Окна я опустил на три сантиметра, ровно настолько, чтобы внутрь затекала струя тёплого воздуха, который хоть как-то напоминал движение. Без этой струи я бы задохнулся. Вентилятор на панели дул с таким звуком, будто внутри торчал умирающий воробей, и воздух от него пах пылью, сухой травой и чем-то сгоревшим. Руки прилипали к рулю. Я переминал пальцы, отрывал ладони с тихим чавкающим звуком, вытирал их о штаны. Штаны уже были мокрыми под коленями, на спине, между лопаток. Рубашка из тонкого льна прилипла к коже, и я чувствовал каждую складку ткани, как шрам.
Город в июле — это пытка. Особенно если ты не на даче, не у воды, а везёшь документы из одного офиса в другой, потому что курьер заболел, а ты — самый младший в отделе, и тебе нельзя отказать. Я вёз папку в кожаном переплёте на пассажирском сиденье. Папка тоже нагрелась, и кожа стала липкой, и я несколько раз думал — не сгниёт ли она, не деформируется ли от этой проклятой жары. Документы были важные. Что именно в них — я не разобрался. Мельком видел заголовок: что-то про аренду земельного участка под складские помещения. Мне было всё равно. Мне было тридцать два года, я работал в небольшой строительной компании помощником начальника отдела, и моя работа состояла главным образом в том, чтобы терпеть.
Я повернул на Прудную. Эта улица всегда была плохой — ямы, заплатки, зоны ремонта, которые длились месяцами. Городские службы словно бросали жребий, какой участок дороги сделать проезжаемым, а какой оставить как есть. Прудная проигрывала. Асфальт здесь крошился крупными чешуйками, и каждый раз, когда я ехал по ней, машина дребезжала, как консервная банка. Дребезжала панель приборов, дребезжало что-то в дверце, дребезжала ручка зеркала. Я привык, но сегодня это раздражало сильнее обычного, потому что жара давила на виски ровным, тупым весом.
И тогда я увидел грузовик.
Он шёл впереди, медленно, тяжело, и я сразу понял, что не смогу его обогнать. Не из-за скорости — я бы нашёл момент, выскочил бы влево, встречная полоса на Прудной относительно свободна. Нет, дело было в запахе. Запах настиг меня за секунду до того, как я увидел источник. Он въелся в ноздри, как раскалённый гвоздь, — густой, сладковато-гнилостный, такой плотный, что его, казалось, можно было брать руками. Я инстинктивно зажал нос пальцами правой руки, левой держась за руль, и приоткрыл окно до конца, но это сделало только хуже. Жара хлынула в салон, а запах не ушёл, а наоборот, усилился, наполнил машину, осел на обивке сидений, на панели, на моей рубашке. Я знал, что этот запах останется со мной до вечера. Может, даже до завтра. Такой запах не выветривается.
Грузовик был цистерна — большая, алюминиевая, поблёскивающая на солнце. Что внутри — я не знал и не хотел знать. Жидкость, очевидно. Какая-то агрессивная, органическая, кипящая на жаре. Цистерна сидела на раме низко, тяжело, и задняя часть была оборудована сливной трубой. Труба торчала из-под заднего борта наружу, примерно на метр, может чуть меньше. Диаметр приличный — с ладонь, если не больше. На конце трубы висела крышка, приваренная к ней через петли, а в дужку на крышке вместо нормального замка был вставлен обычный металлический штырь. Гладкий, круглый, без резьбы. Я разглядел это, потому что ехал метров за пятнадцать от цистерны, и труба маячила прямо передо мной, на уровне глаз, покачиваясь при каждом толчке грузовика.
Кто ставит штырь вместо замка на цистерну с таким содержимым? Я об этом подумал. Потом подумал — а зачем замок, если крышка и так тяжёлая, и её не сдвинешь без усилий? Но штырь-то выскочил. Я это ещё не знал, конечно. Пока я только смотрел на него и думал, что это неправильно, что это ненадёжно, и что если бы я работал на таком предприятии, я бы точно доложил начальству о нарушении техники безопасности. А потом вспомнил, что работаю я в строительной компании помощником начальника отдела, и техника безопасности там — это другой разговор, и ни разу я никому не доложил, хотя повод был. Так что мысли мои были лицемерными, и я это чувствовал.
Мы приближались к перекрёстку Прудной и Октябрьской. Это один из самых неудобных перекрёстков в городе — две дороги сходятся под острым углом, а слева, перед поворотом, стоит старая промбаза с глухим забором, который закрывает обзор. Я затормозил заранее, потому что видел, что светофор уже некоторое время горел жёлтым, и знал, что сейчас включится красный. Грузовик тоже тормозил. Тормоза у него визгнули — высоко, пронзительно, как оскорбление. Цистерна сзади качнулась, жидкость внутри плеснулась — я услышал это, глухой короткий удар о стенки, — и труба на заднем борту описала дугу, взметнулась вверх и опустилась обратно.
Красный загорелся. Я остановился метрах в двенадцати от грузовика. Между нами было пустое пространство, достаточно для манёвра. Я рассчитывал — когда загорится зелёный, я сразу же прижмусь к левой стороне, посмотрю влево, и если встречной нет, рвану. Дорога слева, на Октябрьской, хорошая, ровная, свежий асфальт в прошлом году. Я бы ушёл быстро, и запах остался бы позади.
Я уже расслабился. Уже отпустил напряжение в плечах, уже шевелил пальцами на руле, готовясь к старту. И тут в зеркало заднего вида я увидел иномарку.
Она появилась быстро, бесшумно, как акула из мутной воды. Светлая, низкая, — «Тойота», модель я не разобрал, какая-то новая, с крутым силуэтом и тёмными стёклами. Она шла по моей полосе, но явно намеревалась меня обогнать. Я чуть прижался вправо, к обочине, — привычка, вежливость, что угодно. Я думал, она проедет мимо и уйдёт вперёд. Логично — обогнал и поехал. Но водитель иномарки рассуждал иначе.
Она втиснулась между мной и грузовиком. Не просто встала — вклинилась, как нож в щель. Передний бампер «Тойоты» остановился в сантиметрах от заднего колеса цистерны. Задняя часть машины выпятилась в мою сторону, перегородив мне и левый фланг, и половину правого. Я смотрел на это и не верил своим глазам. Зачем? Какой смысл вставать впритык к грузовику, который вёз бог знает что и пах так, что у мух слезятся глаза? Водитель «Тойоты» явно не думал о запахе — окна его машины были закрыты, тёмные стёкла не позволяли увидеть салон, и, вероятно, кондиционер внутри работал на полную мощность. Он сидел в своём стеклянном коконе, отгороженный от мира, и мир для него не имел запаха.
Я смотрел на его машину. Она была чистая, вымытая, пылинки на ней не было. Блестящий серебристый металл, отполированный до зеркального блеска. На крыше — открытый люк. Я заметил это сразу, потому что в июле открытые люки — не редкость, но всегда вызываешь в голове вопрос: не жарко ли с кондиционером, если люк открыт? Может, кондиционер сломан. Может, водитель любит ветер. Не моё дело. Но люк был открыт, и это обстоятельство отпечаталось в памяти, как отпечатывается всё незначительное, которое потом оказывается решающим.
Я сидел и ждал. Зелёный не зажигался. Долгая фаза красного на этом перекрёстке — ещё одна особенность, которую я ненавидел. Стоять, ничего не делать, смотреть в затылок чужой машины и вдыхать вонь, которая теперь усилилась, потому что «Тойота» своим бампером словно направила поток воздуха от цистерны прямо на меня. Я приоткрыл дверцу, хотел создать сквозняк, но жара ударила в лицо, как раскалённая дверца печи, и я закрыл. Пришлось сидеть и терпеть.
Я думал о водителе «Тойоты». Что за человек? Может, молодой — спешит, нервничает, мозоли на руках от руля. Может, нетерпеливый — считает, что его время дороже чужого. Может, просто глупый — потому что встать вплотную к цистерне, за которой торчит метровая труба, это неосторожность. Я смотрел на трубу. Она нависала над крышей «Тойоты», как сапожная ложка над столом. Крышка на конце трубы покачивалась от вибрации работающего двигателя грузовика. Штырь в дужке был вставлен не плотно — я видел это даже с моего расстояния. Он сидел в отверстии, но не был зафиксирован ничем, ни гайкой, ни шплинтом. Просто вставлен. Вертикально. И если труба качнётся сильнее — он может выскочить.
Эта мысль была отчётливой, конкретной, и я помню, как она прошла через голову, оставив за собой тонкий след беспокойства. Но я ничего не сделал. Не подал сигнал, не вышел из машины, не крикнул. Потому что — кому кричать? Водитель грузовика меня не услышит. Водитель «Тойоты» — тем более. А если выйду и подойду, меня примут за сумасшедшего. Человек в мятой рубашке, потный, злой, что-то кричит про штырь и крышку. Нет. Я сидел и ждал. Как сидят и ждут все.
Прошло, наверное, секунд сорок. Может, минута. Время при такой жаре течёт иначе — оно густеет, становится тягучим, и каждая секунда — это отдельный кусок, который нужно прожить, пережевать, проглотить. Я считал про себя. Думал о папке на пассажирском сиденье. Думал о том, что вернусь в офис, а там кондиционер сломан третьи сутки, и мастер обещал прийти вчера, и не пришёл, и никто не звонил, и мне снова придётся сидеть в проклятой духоте до шести. Думал о том, что вечером надо пойти в магазин за продуктами, а я не хочу, я хочу прийти домой, принять холодный душ и лежать на диване, не двигаясь, до тех пор, пока не усну. Мысли были мелкие, бытовые, ничтожные. Я злился на «Тойоту», злился на грузовик, злился на дорогу, на город, на июль, на себя.
Зелёный.
Грузовик тронулся первым — он стоял ближе к стоп-линии. Я видел, как задняя ось машины накренилась вперёд, как покрышки сдавили асфальт. И тут задние колёса попали в яму. На Прудной ямы были повсюду, и эта — прямо перед стоп-линией, в том месте, где грузовик остановился. Колёса провалились, кузов цистерны резко дёрнулся назад, труба взлетела вверх и с силой опустилась. Удар. Металлический, короткий, сухой.
Штырь выпал.
Я видел это. Он выскочил из дужки, как пробка из бутылки шампанского, только тихо, без звука — звук заглушил рёв двигателя. Штырь взлетел вверх, перевернулся в воздухе, блеснул на солнце и упал куда-то между грузовиком и «Тойотой». Крышка на конце трубы распахнулась от собственного веса — она откинулась назад, на петлях, и из отверстия, диаметром с ладонь, хлынула струя.
Я не успел сообразить. Никто не успел бы.
«Тойота» ещё не тронулась. Водитель, вероятно, ждал, пока грузовик отъедет на метр-другой, чтобы начать движение с комфортом. Он стоял, а над его машиной нависала открытая труба, и из неё лилось то, что было внутри цистерны. Жидкость была тёмная, густая, с зеленоватым оттенком. Она падала на крышу «Тойоты» веером, разбивалась о металл, стекала по капоту, по лобовому стеклу, по бокам. Часть её — я видел это с ужасом — попадала прямо в открытый люк. Струя была не широкой, но плотной, давящей, и звук был такой, будто кто-то вылил ведро воды с второго этажа.
Секунда. Две. Три. Водитель «Тойоты» ещё не поехал. Почему? Удивление? Замешательство? Или он попытался включить передачу и заглох? Я не знал. Я видел только, как жидкость продолжает литься на машину, как она заполняет желобки на крыше, как она стекает по стойкам дверей, как она заливает лобовое стекло, превращая его в тёмную непрозрачную плёнку. Люк был открыт, и я понимал — я понимал физически, телесно, — что внутрь салона уже хлынуло. Через пять секунд после начала этого душа салон «Тойоты» наполнился тем, что пахло так, что я давился за пятнадцать метров с приоткрытым окном. А водитель сидел внутри, в закрытой машине, и это было внутри.
Я не стал ждать.
Пальцы уже на ручке. Задняя передача. Я посмотрел в зеркало — сзади было пусто, редкая удача на Прудной в полдень. Резко дал назад, колёса скрежетнули по краю обочины, машина дёрнулась, и я вырулил на обочину, по грязи, по кускам битого асфальта. Подвеска застонала, что-то ударилось снизу — скорее всего, защита картера, — но я не остановился. Обогнал «Тойоту» справа, выскочил на асфальт, выровнял руль и нажал на газ. Машина рванула вперёд, и я пролетел перекрёсток, не глядя на светофор. Он, кажется, уже был жёлтым. Мне было всё равно.
В зеркале я видел, как грузовик продолжает ехать, не останавливаясь. Водитель, очевидно, не заметил ничего — кузов гудел, двигатель ревел, а сзади труба болталась с открытой крышкой, разбрызгивая остатки по асфальту. «Тойота» стояла на месте. Двери не открывались. Может, водитель уже выскочил, и я просто не успел это увидеть. Может, он сидел внутри, в шоке. Может, у него была паническая атака, и он не мог сдвинуться с места. Я не знал. Я уехал.
Запах преследовал меня ещё три квартала. Он въелся в обивку, в мои волосы, в одежду. Я открыл все окна, но это не помогло — жара хлынула в салон, а запах остался. На следующем светофоре ко мне подошёл пешеход, что-то спросил, поморщился и отошёл. Я понял, что пахну сам. Пахну цистерной. Пахну тем самым содержимым, которое сейчас стекало по крыше чужой красивой машины.
Два дня спустя я снова проезжал тот перекрёсток. Было утро, прохладно, и я думал, что запах уже выветрился. Но как только я подъехал к месту, он ударил мне в нос — слабее, тоньше, но узнаваемо. Он сидел в асфальте, в трещинах, в обочине. Два дня на тридцатиградусной жаре, и он держался. Может, мне казалось. Может, это воспоминание, а не запах. Но я свернул на другой маршрут и больше по Прудной в те дни не ездил.
Папку с документами я сдал вовремя. Начальник пробежал их глазами, кивнул, сказал: «Молодец». Я кивнул в ответ и пошёл к себе. В кондиционере по-прежнему не работало.
