— Ты что, совсем сдурела?! — Валентина Степановна швырнула бумаги на стол так, что несколько листов спланировало на пол. — Это же квартира! Квартира, Нина! Не тряпка какая-нибудь!
Нина стояла у окна. Смотрела во двор, где двое мальчишек гоняли мяч между лавками. Не оборачивалась.
— Мам, я всё решила.
— Ты решила! — Валентина Степановна осела на табурет, как будто ноги разом перестали держать. — Да ты понимаешь, что ты сделала?! Квартиру Серёжке! Дарственную! Ему! Да он же её за три месяца пропьёт!
— Он не пьёт.
— Ещё не пьёт! — Мать ткнула пальцем в сторону окна. — Вот переедет, и начнёт! Ты его с детства не знаешь, что ли? Я-то знаю! Мягкотелый, безответственный, у него в голове опилки вместо мозгов!
— Он мой брат.
— Он твой брат! — Валентина Степановна встала, снова прошлась по кухне. Остановилась у плиты, потрогала холодный чайник, отдёрнула руку. — А ты мне кто тогда? Чужая? Я тебя тридцать два года растила, на ноги ставила, квартиру эту сама выбивала — ещё при советской власти, в очереди стояла семь лет, семь лет, Нина! — чтобы ты потом взяла и отдала всё этому... этому балбесу?!
Нина наконец повернулась. Лицо спокойное, только где-то около рта — белое, напряжённое.
— Он живёт в общежитии. Уже четыре года. С женой и ребёнком — в одной комнате.
— Сам виноват! Надо было головой думать, когда жениться собирался!
— Он думал, что мы поможем.
Тишина. Валентина Степановна положила ладонь на грудь — туда, где давило.
— Что ты сказала?
— То, что слышала. — Нина взяла со стола бумаги, сложила ровно. — Он думал, что семья поможет. Как семьи помогают. Я четыре года ждала, что ты сама предложишь. Не предложила.
— А моя квартира, выходит, для тебя ничего не значит?!
— Это моя квартира, мам. Ты её переоформила на меня ещё в девяносто восьмом. Сама.
Валентина Степановна открыла было рот. Закрыла. Снова открыла.
— Я переоформила, потому что так надо было! Налоги, бумаги — ты не понимаешь! Это всё равно моя!
— Нет. — Нина убрала бумаги в папку. — Юридически — нет.
— Юридически! — Мать фыркнула так, что занавеска дрогнула. — Ты мне тут про юридически! Да я тебя кормила, одевала, в институт отправила — это тоже юридически считать будем?! Чек предъявишь?!
Нина ничего не ответила. Взяла папку под мышку, пошла к двери.
— Ты куда?! Я с тобой разговариваю!
— Я слышу. — Нина остановилась в дверях, но не обернулась. — Нотариус в пятницу. Серёжа знает.
— Нина!
Дверь закрылась тихо. Не хлопнула — просто закрылась. Валентина Степановна постояла посреди кухни, потом медленно опустилась на табурет.
На столе остался один листок — тот, что не долетел до пола. Она взяла его, посмотрела. Там было напечатано что-то про право собственности и добровольную передачу. Она положила листок обратно. Лицом вниз.
За окном мальчишки всё гоняли мяч.
Серёжа узнал в тот же вечер. Позвонил сам — голос осторожный, как будто шёл по льду.
— Нин, мама звонила. Кричала полчаса. Я трубку держал и молчал, не знал, что говорить.
— Ничего и не надо было говорить.
— Она сказала, что ты предательница.
Нина сидела на кухне, мешала чай ложкой. Уже холодный, давно холодный, а всё мешала.
— Знаю.
— Слушай, может, не надо? — В трубке стало тихо. — Я серьёзно. Не хочу, чтобы вы из-за меня...
— Серёжа. — Нина поставила ложку. — У тебя ребёнку сколько лет?
— Три.
— Три года человек живёт в общежитии. В одной комнате. — Она помолчала. — Надо.
Он больше не возражал. Только выдохнул — долго, как будто четыре года выдыхал разом.
Катя, его жена, написала сообщение поздно ночью. Коротко: Нина, я не знаю, как это говорить словами. Спасибо. И всё. Нина перечитала три раза, убрала телефон.
Мать не звонила два дня. На третий — пришла сама. Без звонка, как всегда. Позвонила в дверь три раза подряд, быстро, требовательно.
Нина открыла.
Валентина Степановна стояла на пороге в пальто, с сумкой. Смотрела мимо — куда-то в прихожую, на вешалку, на чужие полки.
— Чаю дашь?
— Дам.
Прошли на кухню. Мать села, поставила сумку на пол, сцепила руки на столе. Нина налила воду в чайник, щёлкнула кнопкой. Никто не говорил. Чайник закипал медленно, громко, заполняя тишину.
— Ты уже подписала? — спросила мать наконец.
— В пятницу.
— Сегодня среда.
— Да.
Валентина Степановна развязала сумку. Достала банку варенья — вишнёвое, домашнее, с белой крышкой. Поставила на стол. Ничего не объяснила.
Нина поставила перед ней чашку.
Варенье так и стояло на столе. Обе смотрели в чашки.
— Я вчера Люду Сорокину встретила, — сказала мать. — Ну, соседку бывшую, с третьего этажа. Она говорит — сын квартиру продал, уехал куда-то. Она теперь в однушке, одна.
— Мам.
— Что — мам? Я просто рассказываю.
Нина поняла. Отвернулась к окну.
— Я тебя не брошу.
— Я не об этом.
— Об этом. — Нина взяла чашку двумя руками. — Именно об этом. И давай без Люды Сорокиной, хорошо?
Валентина Степановна поджала губы. Побарабанила пальцами по столу — раз, два, три.
— Ты понимаешь, что Серёжка эту квартиру через год на что-нибудь поменяет? Он такой. Загорится — и поменяет. Или Катькина родня влезет. Ты её родню видела вообще?
— Нет.
— Вот! А я видела! Они на рынке торгуют, мать её — такая пробивная, что мама не горюй. Она мигом сообразит, как квартирку под себя подгрести!
— Это уже будет его проблема, мам. Его квартира — его решения.
— Его решения! — Мать встала, прошлась к холодильнику и обратно. — А ты останешься ни с чем! Ты хоть об этом подумала? Тебе тридцать два года, мужа нет, детей нет, теперь и квартиры не будет!
— У меня есть квартира.
— Съёмная!
— Моя. Я за неё плачу. — Нина поставила чашку. — Мам, я не обсуждаю это больше. Решение принято.
Валентина Степановна остановилась посреди кухни. Долго смотрела на дочь. Потом достала из сумки телефон, начала набирать номер.
— Ты кому звонишь?
— Серёже.
— Зачем?
— Скажу ему, чтобы отказался. Он послушается. Он всегда меня слушался, в отличие от некоторых.
Нина взяла со стола банку варенья, покрутила в руках.
— Мам. Если ты ему позвонишь — я больше не приеду. Совсем.
Мать замерла. Телефон в руке.
— Ты блефуешь.
— Четыре года я ждала. — Нина поставила варенье обратно, аккуратно, точно по середине стола. — Четыре года думала, что ты сама. Что ты увидишь — внучатый племянник в общежитии, что предложишь хоть что-нибудь. Не предложила. Значит, не могла. Значит, это должна была сделать я.
— Значит, ты решила за всех!
— Да. — Нина посмотрела прямо. — Решила.
Мать убрала телефон. Медленно, как будто каждое движение давалось отдельно. Села.
За стеной у соседей включили телевизор — приглушённо, бубнящий голос диктора. Где-то хлопнула дверь в подъезде.
— Варенье-то открой, — сказала мать тихо. — Я три банки закрутила, не знаю куда девать.
Нина встала за ложкой.
В пятницу Нина приехала к нотариусу к десяти. Серёжа уже стоял у входа — в куртке не по погоде лёгкой, переминался. Рядом Катя, с Мишкой на руках. Мальчик жевал баранку и смотрел на голубей.
— Мама приедет? — спросил Серёжа вместо приветствия.
— Не знаю.
Зашли. Сели в коридоре на стулья вдоль стены. Катя пересадила Мишку на колени, зашептала ему что-то. Серёжа крутил в руках папку с документами, разворачивал и сворачивал угол.
— Нин, — сказал он вдруг. — Я вот всё думал эти дни. Ты же из-за мамы потом... она тебе не простит, ты понимаешь?
— Понимаю.
— И всё равно?
— И всё равно.
Он замолчал. Катя посмотрела на Нину поверх Мишкиной головы — коротко, но Нина всё увидела в этом взгляде. Усталость. Четыре года усталости.
Дверь в коридор открылась.
Вошла Валентина Степановна.
В хорошем пальто, с сумкой. Причёсанная. Нина смотрела на неё и не понимала — злиться или нет.
Мать остановилась, оглядела всех троих. На Катю посмотрела дольше. Потом на Мишку.
Мальчик поднял на неё глаза и протянул недожёванную баранку.
— На.
Валентина Степановна смотрела на баранку секунду. Две. Взяла.
— Спасибо, — сказала она. Голос — нормальный, без скрипа. — Как тебя зовут?
— Мисяка. — Мальчик ткнул себя пальцем в грудь.
— Мишка, — перевела Катя тихо и покраснела.
— Мисяка. — Мать повторила серьёзно, как будто запоминала. Села рядом с Катей. Положила баранку в карман пальто.
Серёжа смотрел на неё с таким лицом, как будто пол уходил из-под ног.
— Мам, ты зачем приехала?
— Затем. — Она поправила сумку на коленях. — Не твоё дело.
Нотариус вызвала их через двадцать минут. Зашли втроём — Нина, Серёжа, Катя. Мать осталась в коридоре с Мишкой.
Нина подписывала бумаги и слышала через стену — приглушённо, неразборчиво — голос матери. Что-то говорила мальчику. Он что-то отвечал. Потом оба засмеялись — Мишка громко, взахлёб, мать — тихо, но всё равно было слышно.
Рука не дрогнула.
Когда вышли, Мишка сидел у матери на коленях и показывал ей что-то в телефоне — мультик, судя по звукам. Валентина Степановна смотрела с таким видом, будто впервые видит телефон, но не отодвигалась.
— Всё? — спросила она, не поднимая головы.
— Всё, — сказала Нина.
Мать кивнула. Помолчала. Потом — Кате, не глядя:
— Квартира однокомнатная. Тесно будет с ребёнком.
— Нам хватит, — сказала Катя осторожно. — Правда.
— Не хватит. — Мать наконец подняла голову. — У меня двушка. Я одна. — Она сказала это ровно, без надрыва, как будто говорила про погоду. — Можете пока у меня пожить. Пока не осмотритесь.
Тишина в коридоре стала другой. Плотной.
Серёжа открыл рот. Закрыл.
— Мам, ты серьёзно?
— Я когда шутила? — Она встала, пересадила Мишку обратно к Кате. — Не насовсем. Пока не осмотритесь. Там разберёмся.
Нина смотрела на мать. На прямую спину, на сжатую ручку сумки, на то, как она не смотрит ни на кого.
— Мам, — позвала она.
— Что.
— Ничего. — Нина взяла её под руку. Просто так, молча. — Пойдём.
Мать не отстранилась. Шла рядом, чуть напряжённая, но шла.
Мишка за спиной снова засмеялся чему-то своему.
Вышли на улицу все вместе. Ноябрь давил низким небом, пахло мокрым асфальтом и где-то далеко — жжёными листьями.
Серёжа нёс Мишку на плечах. Мальчик держался за уши отца и смотрел на мир сверху — важно, как маленький командир.
— Куда теперь? — спросил Серёжа.
— Ко мне, — сказала мать. — Я пирог поставила с утра. Должен уже дойти.
Катя переглянулась с Ниной. Быстро, незаметно. Нина чуть повела плечом — мол, не спрашивай, просто иди.
Шли пешком — мать сказала, что автобус всё равно стоит в пробке, быстрее ногами. Нина знала, что это неправда. Мать просто не хотела, чтобы всё закончилось слишком быстро.
На углу Валентина Степановна вдруг остановилась. Достала из кармана пальто баранку — ту самую, Мишкину. Посмотрела на неё.
— Выбросить надо, — сказала она.
— Ну выбрось, — сказал Серёжа.
Мать помяла баранку в руках. Положила обратно в карман.
Серёжа хмыкнул. Катя отвернулась, чтобы не было видно, что улыбается.
Нина шла рядом с матерью и молчала. Говорить было нечего — всё уже было сказано, подписано, решено. Осталось только идти.
У подъезда мать достала ключи, повозилась с замком — он всегда заедал на холоде.
— Дай помогу, — сказал Серёжа.
— Сама. — Она всё-таки открыла. Придержала дверь.
Мишку занесли первым. Он сразу побежал в комнату — босиком, не слушая Катю. Загремело что-то на полке.
— Осторожно там! — крикнула мать в коридор. И тише, себе: — Ничего не стоит трогать.
Нина сняла пальто, повесила на крючок. Огляделась. Всё то же — старый сервант у стены, тусклый абажур над столом, фотографии в рамках. Только между рамками теперь стояла та самая банка варенья — вишнёвая, с белой крышкой. Открытая.
Ложка уже внутри.
Мать прошла на кухню, загремела там чем-то, потом позвала — без лишних слов, просто:
— Идите.
Серёжа подтолкнул Нину локтем.
— Слышала? Идём.
— Иду, — сказала Нина.
И пошла.