Андрей Петрович Бужор — так звали его в официальных бумагах, хотя сам он себя звал просто Андреем, а друзья и вообще по-простому — Бужором — проснулся в тот майский четверг раньше будильника. Глаза открылись сами, без всякого толчка извне, словно внутренний механизм, настроенный на важность дня, сработал точнее любого механизма. За окном комнаты, выходившей на огород с уже поднявшейся картошкой, стояла та особенная предутренняя тишина, когда птицы ещё не начали петь, но воздух уже наполнен каким-то ожиданием. Пахло землёй, прошлогодней листвой, где-то вдалеке, за оградой соседского участка, тлели прошлогодние ветки, и этот слабый, едва уловимый дымок примешивался к утра. Андрей лежал и смотрел в потолок. Потолок был белый, натяжной, установленный три года назад, когда они с Леной окончательно расплатились за этот домик в Щигровском районе. Натяжной потолок в щигровском доме — вещь несколько нелепая, но Лена хотела именно так, и Андрей не спорил, потому что спорить с Леной о мелочах означало тратить силы на то, что быстрее просто сделать.
Он встал. Ноги коснулись холодного линолеума, и он поёжился. Май в Черноземье — обманчивый месяц: днём тридцать градусов, а утром — словно ещё апрель. Надел джинсы, те самые, с широкими штанами, в карман которых он уже мысленно положил пурпурную книжицу. Рубашку — голубую, в тонкую полоску, которую Лена подарила ему на прошлый день рождения. Рубашка была хорошая, турецкая, и Андрей её берёг, надевал только по таким случаям. Застегнул все пуговицы, включая верхнюю, потом передумал и расстегнул одну. Посмотрел в зеркало. Лицо — обычное, немного обветренное, с короткой тёмной щетиной, которая даже сразу после бритья кажется тенью. Глаза карие, с какой-то нескладной грустью в уголках, как у людей, которые долго жили не на родной земле и привыкли всё оценивать с лёгким отстранением. Ему было сорок три года. Из них двадцать два — в России. Двадцать два года — срок немалый. За двадцать два года можно вырастить ребёнка, построить дом, выпить океан чаю и забыть, какого цвета весна в Тирасполе.
На кухне уже гудел чайник. Лена стояла у плиты в своём халате — зелёном, с выцветшими цветами — и мешала в сковороде яичницу.
— Кефир налила, — сказала она, не оборачиваясь. — Хлеб режь сам, я руки заняты.
— Спасибо.
— Нервничаешь?
— Немного.
— Не нервничай. Сегодня же всё. Присягнешь и паспорт получишь.
Он сел за стол, налил кефир в стакан. Стакан был гранёный, советский, из набора, который Лена нашла на блошином рынке в Курске. Андрей любил пить из гранёных стаканов — в них вода, а равно и любой другой напиток, казалась вкуснее. Он отрезал два куска хлеба, намазал один маслом. Масло было свежее, деревенское, жёлтое, с крошками соли. Он откусил и стал жевать медленно, прислушиваясь к себе. Нервничал. Конечно нервничал. Двадцать два года он жил в России с видом на жительство, каждый год продлевая его, каждый раз собирая справки, оплачивая пошлины, стоя в очередях. Два года назад подал документы на гражданство в упрощённом порядке — жена гражданка РФ, ребёнок гражданин РФ, всё по закону. И вот сегодня, наконец, присяга. Он уже представлял, как выйдет из здания миграционной службы в Курске, сядет в свою «Ладу Весту» — серую, седанную, купленную в кредит на пять лет, — и поедет по трассе М-2, и в кармане у него будет лежать пурпурная книжица. Российский паспорт. Он достанет его на заправке, когда будет платить за бензин, просто чтобы посмотреть. Просто чтобы потрогать.
— Я поехал, — сказал он.
— Удачи, — Лена обернулась, улыбнулась. У неё были тёплые серые глаза и родинка на подбородке. Андрей поцеловал её в щёку, почувствовал знакомый запах её духов — что-то лёгкое, цветочное, название которого он всегда забывал.
Дорога до Курска занимала час сорок минут. Он выехал в шесть утра, чтобы к восьми быть на месте. Трасса была свободной, только фуры мерно гудели на встречке, а поля по обеим сторонам расстилались такие широкие, такие зелёные, что от них слегка кружилась голова. Андрей включил радио, но там Transmitили утреннее шоу с дурацкими шутками, и он выключил обратно. Поехал в тишине. Думал о том, что сегодня возьмёт на работе отпуск за свой счёт — на три дня, не больше, чтобы не нервировать начальника. Геннадий Павлович, руководитель небольшого строительного подразделения, в котором Андрей работал прорабом уже семь лет, относился к нему нормально, но всё же говорить «мне нужно ещё три дня на паспорт» в четвертый раз — это было бы слишком. «Неделя — максимум, — сказал Андрей Геннадию Павловичу в понедельник. — Присяга, получение, и всё». Геннадий Павлович кивнул, но во взгляде мелькнуло что-то такое, от чего Андрей почувствовал лёгкий холод в животе. Не — скорее беспокойство. Как будто Геннадий Павлович уже думал: а что, если этот Бужор так и не получит свой паспорт, и тогда у него нет основания работать на объектах, связанных с государственной тайной, а у них как раз такой объект начинается в июне.
В Курске Андрей припарковался у здания миграционной службы в семь сорок пять. Сел в машине, подождал. В восемь часов двери открылись, и он вошёл. Внутри пахло линолеумом, дезинфекционным средством и чем-то ещё — может, бумагой, а может, просто государством.这种感觉 знакомое — он его испытывал каждый раз, когда приходил сюда. Ощущение, что ты — деталь, которая движется по конвейеру, и конвейер этот работает по своим законам, которые тебе не объяснят, потому что объяснять некому и некогда.
Присяга прошла быстро. Зал небольшой, человек двадцать таких же, как он. Все стояли, положив руку на сердце, и читали текст за сотрудником. Голоса звучали неровно — кто-то читал уверенно, кто-то запинался, у женщины рядом с Андреем дрожали губы. Андрей читал спокойно. Русский язык он знал с детства, говорил на нём лучше, чем на молдавском, который всё больше забывался, превращаясь в набор обрывков — словечки, фразочки, песни, которые пела бабушка. Когда присяга закончилась, сотрудник — молодая женщина в строгом костюме — сказала:
— Поздравляем. Теперь вам нужно обратиться в паспортный стол по месту регистрации. Документы будут направлены специальной почтой.
Андрей моргнул.
— А паспорт — здесь не выдадут?
— Нет. Документы направляются в ваш район. Обращайтесь туда.
Он вышел на улицу. Был майский день, солнце светило ярко, и воздух пах уже по-летнему — нагретым асфальтом, цветущими липами, чем-то сладким и бесконечно далёким от . Андрей сел в машину и повернул ключ зажигания. Двигатель вспыхнул. Он посидел минуту, глядя сквозь лобовое стекло на стену здания, потом выехал.
До Щигров было шестьдесят километров. Он доехал за сорок минут, припарковался у здания районного отдела, где когда-то получал вид на жительство, и вошёл. Окошко номер три. Та же сотрудница, что и два года назад, — полное лицо, очки на цепочке, спокойный, почти сонный голос.
— Я вчера присягу принимал, — сказал Андрей. — Мне сказали, что документы сюда направят.
Сотрудница посмотрела в компьютер. Постучала по клавишам. Посмотрела снова.
— Сведений о вас нет.
— Как — нет? Я вчера в Курске присягу принял.
— Документы направляются специальной почтой. От трёх до десяти рабочих дней.
— Трёх до десяти?
— Да.
Андрей молчал. Он чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, но подавил это. Спокойно. Он человек спокойный. Двадцать два года в России учили его спокойствию. Он кивнул, вышел, сел в машину и поехал домой.
Дома Лена спросила:
— Ну?
— Надо подождать. От трёх до десяти дней.
— Что?
— Так сказали.
Лена посмотрела на него долгим взглядом, в котором было и сочувствие, и раздражение, и усталость — та особенная русская женская усталость, которая не complainируется вслух, а просто лежит в глазах слоем.
Андрей позвонил Геннадию Павловичу.
— Геннадий Павлович, придётся ещё пару дней отпроситься.
— Бужор, — сказал Геннадий Павлович медленно, — ты же говорил — неделя.
— Я знаю. Но документы специальной почтой идут.
— Какой специальной?
— Не знаю. Такой, какая идёт от трёх до десяти дней.
Геннадий Павлович вздохнул в трубку.
— Ладно. Но дальше — сам понимай.
Андрей понимал. Он очень хорошо понимал.
Три рабочих дня прошли. Пять. Восемь. Каждый день он звонил в паспортный стол. Каждый день слышал одно и то же: сведений нет, документов нет, ждите. Десять дней — ничего. Двенадцать — ничего. Пятнадцать — ничего. Он звонил в Курсок, но там отвечал автоответчик, бесконечная петля меню: нажмите один, нажмите два, нажмите три. Он нажимал всё, что можно, и в конце попадал на занятую линию.
На шестнадцатый день он не выдержал. Поехал в Курсок снова. Взял день за свой счёт — четвёртый. Геннадий Павлович не сказал ни слова, просто посмотрел на него тем взглядом, который уже не обещал ничего хорошего.
В миграционной службе было те же лицо, тот же запах, та же атмосфера. Андрей подошёл к окошку и сказал:
— Я шестнадцатого числа присягу принимал. Мне сказали, что документы в район отправят. Прошло пятнадцать рабочих дней. В районе ничего нет.
Сотрудница — другая, не та, что принимала присягу, — посмотрела в компьютер. Покрутила мышкой. Нахмурилась. Покрутила ещё раз.
— Так, — сказала она. — Вижу. Ошибочка вышла.
— Какая ошибочка?
— Документы ваши нечаянно в соседний район уехали. В Советский.
Андрей стоял и смотрел на неё. Он не верил своим ушам. Не то чтобы он был поражён — за двадцать два года в России он был поражён много раз и перестал удивляться, — но в этот момент внутри что-то тонко и натянуто лопнуло, как струна, которую слишком долго крутили.
— Нечаянно, — повторил он.
— Да. Вам нужно обратиться в Советский район. Там ваши документы.
Советский район Курска — другой конец города. Андрей сел в машину и поехал. Нашёл отдел, встал в очередь, подошёл к окошку. Объяснил ситуацию. Сотрудник — мужчина лет пятидесяти, с усыми и усталыми глазами — проверил базу.
— Да, документы есть, — сказал он. — Но выдать мы их не можем.
— Почему?
— Вы зарегистрированы в Щигровском районе. Мы вам не можем выдать паспорт. Мы отправим документы обратно в областной центр, оттуда направят в ваш район, и там вы его получите.
Андрей обхватил пальцами край стойки. Пальцы побелели.
— Послушайте, — сказал он, и голос его был ровным только благодаря тому, что он с силой, физически сжимал челюсть. — Я уже месяц не на работе. У меня за свой счёт отпуск. Меня могут уволить. Я обещал — неделя. Какое ещё «отправим обратно»? Вы сейчас эти документы мне отдайте, и всё.
— Не могу. Порядок есть порядок. Вы зарегистрированы не у нас.
— Но документы-то у вас!
— Документы у нас. Но выдать не можем. Это нарушение.
— Какое нарушение — выдать человеку его паспорт?
— Регламент. Я ничего не могу сделать.
Андрей стоял. В голове мелькнула мысль — какая-то дикая, несуразная, — что вот если бы он знал, что всё обернётся так, он бы ни за что не пошёл на эту присягу. Что лучше было бы жить дальше с видом на жительство, продлевать его каждый год, стоять в очередях, но хотя бы знать — всё предсказуемо, всё понятно. А тут — эта абсурдная карусель, в которой документ физически существует где-то в тридцати километрах от него, но достать его невозможно, потому что он зарегистрирован в другом месте. Он подумал о военкомате, который уже дважды присылал повестки — не повестки даже, а «уведомления о необходимости явки», — и он каждый раз объяснял: я ещё иностранный гражданин, у меня вид на жительство, но не гражданство. Военкомат понимал, но не совсем, и в глазах военкоматского сотрудника читалось что-то подозрительное, как будто Андрей не иностранец, а просто хитрый человек, который не хочет становиться на учёт.
— Могу я пожаловаться? — спросил он.
— Можете. Ваше право. Жалоба пишется в областной центр, начальству.
Андрей кивнул. Вышел. Сел в машину. Поехал обратно в центр Курска, в то же здание, в то же окошко. Третий раз за месяц.
— Дайте образец жалобы, — сказал он. — Буду писать на вас.
Сотрудница — та самая, что принимала присягу, — посмотрела на него без всякого удивления, без раздражения, вообще без каких-либо эмоций. Лицо — как стена.
— Пожалуйста, — сказала она. — Пишите. Хоть две.
Андрей сел на скамейку в коридоре. Достал блокнот — обычный, в клетку, который Лена клала ему в сумку «на всякий случай». Ручка — синяя, «Пилот». Он начал писать. Писал медленно, аккуратно, выводя каждую букву. Описал всё: как приехал на присягу, как его отправили в район, как ждал пятнадцать рабочих дней, как документы уехали не туда, как в соседнем районе ему отказались выдать паспорт, как он уже месяц не на работе, как военкомат требует явки, как ипотека, как дом, как жена, как двадцать два года. Писал и чувствовал, как рука чуть дрожит — не от злости даже, а от какой-то глубокой, тихой обиды, которая копилась все эти годы и теперь наконец нашла выход через синюю пасту на белой бумаге.
Когда он закончил, перечитал. Текст был длинный, на три страницы, и в нём не было ни одного грубого слова — только факты, даты, имена, и между строк — та самая неподдельная, спокойная боль человека, который сделал всё правильно, по закону, и всё равно оказался в ловушке.
Он подошёл к окошку и протянул бумаги.
Сотрудница взяла их, пробежала глазами. Потом подняла взгляд на Андрея. И в этом взгляде — впервые — появилось что-то. Не сочувствие, нет. Что-то похожее на профессиональный интерес, как у хирурга, который видит необычный случай.
— Молодец, что написали, — сказала она. — Но принять не можем.
Андрей молчал.
— Приём заявлений и жалоб от иностранных граждан осуществляется только по вопросам регистрации по месту жительства и пребывания, миграционного учёта, уведомления о прибытии, а также вида на жительство. У вас другой вопрос. Вы, пока что, иностранный гражданин. Принять жалобу не можем.
Андрей смотрел на неё. Он думал, что ослышался. Он ждал, что она скажет что-нибудь ещё, что объяснит, что это шутка, что он неправильно понял. Но она не добавляла ничего. Просто сидела за стеклом и смотрела на него своими спокойными, пустыми глазами.
— То есть, — сказал он медленно, — я не могу пожаловаться на то, что вы не даёте мне паспорт, потому что у меня нет паспорта, а без паспорта я не могу пожаловаться.
— Вот получите паспорт, станете гражданином Российской Федерации — тогда милости просим, жалуйтесь хоть каждые пять минут. А сейчас — нет. Закон есть закон.
Андрей взял свои три листка из-под стекла. Сложил их пополам. Положил в карман. Он повернулся и пошёл к выходу. Шёл медленно, слыша свои шаги — глухие, ровные — на кафельном полу. Дверь за спиной закрылась с мягким щелчком. На улицу ударил свет — яркий, майский, бесконечно равнодушный. Он достал солнцезащитные очки, надел их, и мир стал тёмным и тихим. Он пошёл к машине. Ключи звякнули, замок щёлкнул. Он сел за руль и сидел, положив руки на колени, глядя сквозь тонированное стекло на здание миграционной службы. Здание стояло. Солнце светило. Где-то в недрах этого здания, в конверте, в папке, в базе данных лежал его паспорт — пурпурная книжица, которая должна была стать концом его долгой дороги. И он знал — с той спокойной, выстраданной уверенностью, которую дают только годы, — что дорога эта ещё далека от конца. Он завёл двигатель и выехал со стоянки, и в зеркале заднего вида здание миграционной службы становилось всё меньше, пока не скрылось за поворотом.
