Дождь шёл третий день без перерыва, и от этого весь посёлок казался размазанным по земле акварельной краской, которая не захотела ложиться ровно. Корреспондент стоял под навесом единственного в посёлке магазина и смотрел на лужу, что разрослась перед крыльцом до размеров небольшого озера. Из лужи торчала ржавая ось от телеги, и по ней периодически бил хвостом пучеглазый пес, очевидно решивший, что это отличное место для привала. Пес был мокрый, несчастный, и Корреспондент в какой-то момент поймал себя на том, что завидует ему — по крайней мере, псу не нужно завтра лететь. Он достал из кармана смятую пачку «Явы», увидел, что внутри осталась одна сигарета, и снова спрятал. Экономить. До Новосибирска ещё лететь, а там в аэропорту можно будет купить нормально, по московским ценам, а не по этим сибирским расценкам, когда за пачку берут столько, что впору продавать почку. Нет, он не жаловался. Он сам напросился на эту командировку. Сам поднял руку на планёрке, когда Лидия Сергеевна — она же замредактора, она же бесконечный источник_pct分配 заданий, от которых тошнит — обвела всех присутствующих усталым взглядом и сказала, что письмо пришло. Письмо из Тайшета. Нет, не из того Тайшета, который все знают, а из районка под Тайшетом, из посёлка с названием, которое Корреспондент выучил наизусть, но которое всё равно норовило выскочить из памяти в самый неподходящий момент. Письмо писал старик, бывший лесоруб, и писал он о том, что у него отобрали огород. Не просто отобрали, а узаконили отъем, поставили печать, приложили копию какого-то распоряжения, датированного ещё тем годом, когда Корреспондент учился в третьем классе и ещё верил, что стать писателем — это реально. Лидия Сергеевна сказала тогда, что материал хороший, людской, злободневный, и вообще, нам надо больше писать о простых людях. Корреспондент кивнул, потому что кивать было проще, чем объяснять, что ему не хочется ехать в ту глухомань, где нет ни нормальной связи, ни горячей воды, ни надежды вернуться раньше, чем через неделю. Он не объяснял, потому что объяснять было бесполезно. В газете он работал четвёртый год, и за эти четыре года понял одну простую вещь — газета не популярна, не будет популярна, и единственное, что держит её на плаву, это какие-то непонятные субсидии и инерция системы, которая ещё не успела окончательно сгнить. Но зарплату платили. Более-менее регулярно. А квартиру он снимал на Таганке, и хозяин квартиры, бывший чеченец, а ныне просто Иванов Андрей Петрович, не понимал слов про задержки, и не понимал он их очень громко, с привлечением родственников. Так что Корреспондент кивнул, взял билет до Новосибирска, оттуда до Иркутска, потом на автобусе до районного центра, а оттуда на попутке до самого посёлка. Весь путь занял почти двое суток, и где-то между Иркутском и районным центром Корреспондент потерял счёт времени, потому что в автобусе было так тесно, что солнце он видел только через чужие головы, и не мог понять, какой теперь час, день или месяц. Впрочем, дело он сделал. Старик оказался жив, огород оказался действительно отобранный, и Корреспондент написал всё как было, без прикрас и без лишней сочувствия, потому что считал — и считал правильно, — что сочувствие в тексте выглядит фальшиво, как золото на пальце человека, который явно не может его себе позволить. Записал, сверился с документами, которые старик хранил в мешке из-под сахара, попрощался. Старик проводил его до калитки и сказал, мол, лети здоровый, только не пей перед полётом. Корреспондент усмехнулся тогда, потому что пить в том посёлке было особо нечего, кроме самогона, который пах скипидаром и оставлял во рту привкус медного провода. И вот теперь он стоял под навесом магазина, смотрел на пса в луже и ждал машину, которая должна была отвезти его в аэропорт. Аэропорт. Корреспондент усмехнулся второй раз за утро, когда машина подошла и водитель, хмурый мужик в телогрейке, кивнул в сторону багажника, не вылезая из кабины. Аэропортом это сооружение можно было назвать только с очень большой натяжкой и только в состоянии сильного оптимизма. Когда они подъехали, Корреспондент сначала решил, что водитель ошибся и привёз его на какое-то заброшенное хозяйство. На краю выкошенного поля стоял сарай. Настоящий, деревянный, с покосившейся крышей, на которой проросла трава — трава росла так уверенно и так давно, что некоторые стебли уже успели высохнуть и пожелтеть, пока их собратья продолжали тянуться к солнцу. Возле сарая на тонкой металлической мачте развевался ветроуказатель — тот самый полосатый «сачок», о котором пишут в книжках про авиацию, но который здесь выглядел так, будто его повесили лет тридцать назад и с тех пор забыли. Ткань на конусе выцвела до неопознаваемости, полосы смешались в грязно-розовый цвет, и ветер трепал этот обмылок с какой-то особенной, почти интимной настойчивостью. Несколько метров от сарая стоял самолёт. Ан-2. Кукурузник. Корреспондент видел их раньше, только на картинках и в кино, и реальный экземпляр произвёл на него странное впечатление — он казался одновременно и больше, и меньше, чем должен был быть. Фюзеляж был выкрашен в цвет, который когда-то, очевидно, был зелёным, но годы и сибирская погода превратили его в нечто среднее между хаки и больным огурцом. Заклёпки на обшивке потемнели, и некоторые из них, как показалось Корреспонденту, отсутствовали — на их местах оставались маленькие тёмные дырочки, и он постарался не думать о том, что эти дырочки могут означать в контексте предстоящего полёта. Шасси выглядели так, будто их ремонтировали в полевых условиях с помощью молотка и крепких слов. Колёса были покрыты грязью, и на одном из них Корреспондент заметил заплатку, которая напоминала ему детскую клеёнку на столе в доме тёщи его брата — такая же пёстрая, такая же не к месту. Водитель бросил его у сарая, забрал деньги и уехал, даже не попрощавшись. Корреспондент остался один. Тишина была необычной для человека, привыкшего к московскому гулу, — не тишина даже, а отсутствие звука, если такое вообще возможно. Ветер дул, но он не шумел, он просто существовал, перемещая воздух с одной стороны поляны на другую. Где-то далеко каркнула ворона, и звук её карканья пролетел над полем, как брошенный камень — быстро и точно. Корреспондент обошёл самолёт кругом. Это заняло не больше минуты — самолёт был небольшим, и обходить его было некомфортно, потому что трава вокруг была мокрой от ночного дождя, а ботинки, купленные полгода назад на рынке возле метро «Бауманская», давно перестали быть водонепроницаемыми. Левый ботинок промокал особенно сильно — между подошвой и верхом образовалась щель, через которую вода проникала к носку с устрашающей эффективностью. Носок чулка уже был мокрым, и Корреспондент чувствовал, как пальцы левой ноги постепенно теряют ощущение тепла. Он посмотрел на свои ботинки с чувством, которое было чем-то средним между раздражением и нежностью — он ведь носил их каждый день, эти ботинки, они натёрли ему ногу справа так, что образовалась косточка, и всё равно он их носил, потому что других не было и не предвиделось. Билет лежал во внутреннем кармане куртки, и Корреспондент нащупал его пальцами, чтобы убедиться — на месте. На билете было написано время вылета, и до этого времени оставалось меньше часа. Он направился к сараю. Дверь была тяжёлой, из грубо струганных досок, и открывалась с усилием, скрипя так, что Корреспондент оглянулся — не сбежит ли самолёт от этого звука. Внутри сарая было почти так же темно, как снаружи, но глаза привыкли быстро, и через несколько секунд он увидел стойку. Настоящую барную стойку, покосившуюся, с отпечатками кружек на поверхности и с краем, обтянутым чем-то, что когда-то было кожзаменителем, а теперь превратилось в чёрную липкую субстанцию. За стойкой стояла женщина — немолодая, с усталым лицом и руками, которые выглядели старше лица, — и протирала стакан тряпкой, которая не могла быть чистой ни при каких обстоятельствах. Вдоль стойки тянулось несколько табуретов, и на одном из них сидел человек. Мужчина. Небритый, в ватнике, который когда-то был серым, а теперь превратился в пёстрое пятно из пятен разного размера и происхождения. На голове у мужчины сидела кепка с козырьком, оторванным с одной стороны и висящим, как раненое крыло птицы. Он сидел неподвижно, и Корреспондент сначала подумал, что тот спит, но когда подошёл ближе, увидел, что глаза мужчины открыты и смотрят в какую-то точку на противоположной стене. Никакого персонала аэропорта в сарае не наблюдалось. Ни кассы, ни расписания на стене, ни таблички с надписью «Пассажиры на рейс такой-то» — ничего, что хотя бы отдалённо напоминало бы аэропорт в привычном понимании этого слова. Корреспондент постоял у двери, огляделся ещё раз и с неизбежностью, с которой вода течёт вниз, направился к стойке. Женщина подняла на него глаза, и в этих глазах было выражение, которое он не мог точно определить — не радость от появления клиента, не равнодушие, а что-то третье, что-то среднее между усталостью и пониманием. Она не спросила, что ему нужно. Просто ждала. За стойкой, на полке, стояли бутылки. Разные — водка, коньяк в бутылке без этикетки, что-то мутное в стеклянной банке с закруткой, и одна пыльная бутылка виски, которая выглядела так, будто её поставили сюда в прошлом десятилетии и с тех пор никто не трогал. Корреспондент заказал водку. Женщина налила без слова, поставила перед ним. Рюмка оказалась чистой, и это было маленьким, но приятным сюрпризом. Он выпил, закусил огурцом — огурец был крепкий, маленький, с запахом укропа и чеснока, и Корреспондент вдруг понял, что голоден, потому что со вчерашнего вечера ел только кусок хлеба с салом, который дал ему старик на прощание. Сало было вкусное, домашнее, с розоватым слоем, но одного куска на полтора дня явно не хватало. Он заказал ещё. Мужчина в ватнике повернул голову и посмотрел на него. Взгляд был оценивающим, но не враждебным — скорее, как смотрят на человека, с которым предстоит долгая дорога, и хочется понять, не окажется ли он неприятным попутчиком. Потом мужчина отвернулся обратно к стене. Корреспондент выпил вторую. Тепло разлилось по телу, и мокрый носок перестал беспокоить — или перестал беспокоить настолько, чтобы он мог это игнорировать. Он посмотрел на мужчину и сказал, то ли спрашивая, то ли констатируя, что полёт, наверное, сегодня будет. Мужчина повернулся. Оказалось, что лицо у него совсем не злое, а даже доброе, обветренное, с глубокими морщинами вокруг глаз — морщины такие, какими бывают у людей, которые много смотрят вдаль, щурясь от солнца или ветра. Мужчина кивнул. Взял свою рюмку, в которой уже что-то было налито, и выпил, не морщась. Потом сказал, что он летчик. Корреспондент посмотрел на него заново. Нет, он бы не сказал, что этот человек похож на лётчика. Но потом вспомнил, что не знает, как должен выглядеть пилот Ан-2, который работает в глухой сибирской деревне. Наверное, именно так. Ватник, кепка, небритость. Чистые руки — Корреспондент заметил это, когда мужчина взял рюмку, — руки чистые, с короткими ногтями, рабочие руки, но ухоженные. Они выпили вместе. Потом ещё раз. Лётчик рассказал, что летает здесь уже двенадцатый год, до этого работал в другом месте, ещё дальше, но туда закрыли линию, потому что пассажиров не стало — люди разъехались, посёлок опустел, и теперь там живут одни старики, которым самолёт не нужен, потому что им и так некуда лететь. Корреспондент слушал и кивал, и думал о том, что этот человек, наверное, один из тех, о ком пишут в газетах, — простые труженики, незаметные герои и прочее. Но он не собирался писать о нём. Он не собирался писать ни о чём, кроме огорода старика, потому что именно за этим его отправили, и Лидия Сергеевна не любила, когда корреспонденты привозят лишний материал, не согласованный заранее. После очередной рюмки лётчик посмотрел на часы — часы были на запястье, под ватником, и Корреспондент не понимал, как тот их разглядывает, не засучивая рукав, — и сказал, что, наверное, пора. Потом спросил, не пассажир ли Корреспондент. Корреспондент кивнул. Лётчик хмыкнул и сказал, что ему ещё обратно надо засветло вернуться, так что полетят. Внутри Корреспондента что-то дрогнуло. Не сильно, но заметно, как дрогнет стакан воды на столе, если кто-то тяжело пройдёт мимо. Лететь с нетрезвым лётчиком. На этом самолёте. Он посмотрел в окно сарая — вернее, в проём, который служил окном, потому что стёкол в нём не было, — и увидел кукурузник, стоящий на поле таким же сиротливым и потрёпанным, как час назад. Что делать? Он не знал, что делать. Он мог отказаться, конечно. Мог сказать, что передумал, что полетит завтра, что почувствовал себя плохо. Но завтра означало ещё одну ночь в этом посёлке, ещё один день без нормальной еды, ещё один вечер в комнатке местного дома культуры, где его поселили, и где пахло нафталином и мокрой собакой. Он не хотел. Он хотел домой. В Москву. На Таганку. К своему аккаунтору Андрею Петровичу, к своей косточке на ноге, к своей непопулярной газете, которая была неприятной, но знакомой, а знакомое всегда лучше незнакомого, особенно когда незнакомое — это кукурузник и пьяный лётчик. Они вышли из сарая. Дождь кончился, но небо осталось серым, низким, давящим, и облака плыли так низко, что казалось, можно было бы дотянуться до них рукой, если бы забраться на крышу сарая. Лётчик открыл дверь самолёта — дверь была тяжёлая, как и всё в этом аэропорту, — и они влезли внутрь. Салон был пуст. Два ряда жёстких сидений, обтянутых чем-то, напоминающим дерматин, только хуже. Пол металлический, с прорезиненными дорожками, по которым нужно было идти, чтобы не соскользнуть. Пахло бензином и чем-то ещё, чем-то маслянистым, тяжёлым, от чего слегка першило в горле. Корреспондент устроился у иллюминатора. Иллюминатор был круглый, маленький, с толстым стеклом, и сквозь него мир выглядел как на старой плёнке — чуть желтоватый, чуть мутный. Лётчик занял место в кабине, и через несколько секунд заработал двигатель. Звук был оглушительным, вопящим, таким, что Корреспондент инстинктивно втянул голову в плечи, как черепаха, которая чувствует опасность. Вибрация прошла по всему фюзеляжу, по сиденью, по его ногам, по мокрому носку, и он почувствовал, как самолёт тронулся, покатился по поляне, и потом — резкий рывок, и земля ушла вниз, и они полетели. Самолёт летел низко. Очень низко, так низко, что Корреспондент мог различить отдельные деревья, кусты, даже пятна на земле, которые были то ли лужами, то ли чем-то другим. Тайга расстилалась под ними бесконечным ковром, зелёным, с вкраплениями тёмного, почти чёрного цвета — там, где росли ели, и светло-зелёного, салатового — там, где были берёзы или лиственницы. Реки вились змеями, и в них отражалось серое небо, и от этого реки казались не реками, а разрывами в земле, через которые видна другая земля, точно такая же, только перевёрнутая. Красота. Корреспондент прижался лбом к стеклу иллюминатора и смотрел. Он видел тайгу первый раз в жизни, и она была не такой, как он представлял. Он представлял тёмный, давящий лес, через который не пробиться. А тут — , пространство, простор, и лес казался не стеной, а морем, в котором можно плыть, если бы умел лететь.
Хотя нет, лететь они как раз умели. Прошло минут тридцать. Может, двадцать пять. Может, тридцать пять — с непривычки время теряло значение, и Корреспондент перестал следить за ним, как перестаёшь следить за дыханием, когда засыпаешь. Лётчик повернулся. Он что-то крикнул. Рот его открывался и закрывался, и Корреспондент видел зубы — крепкие, жёлтые от табака — но не слышал ни единого звука, потому что мотор ревел так, что заглушал всё. Лётчик указал куда-то вниз, в сторону, и Корреспондент кивнул. Да, да. Очень красиво. Он подумал, что лётчик показывает ему на что-то внизу — может, на реку с необычным изгибом, может, на лесное озеро, может, на посёлок, который виднеется между деревьями. Лётчик снова что-то крикнул, и снова указал. Просто великолепно, — крикнул в ответ Корреспондент, хотя сам не услышал своего голоса. И в этот момент мотор замолчал. Не заглох, не захлебнулся, не чихнул — именно замолчал, как человек, которого внезапно попросили замолчать, и он послушался. Тишина ударила по ушам с такой силой, что Корреспондент на секунду оглох по-настоящему. Глухая, абсолютная, плотная тишина, в которой не было ничего, кроме свиста ветра за бортом — а свист был, и он был страшный, пронзительный, такой, от которого холод проходит по спине. Самолёт больше не летел. Он падал. Медленно, плавно, почти грациозно, но он падал, и Корреспондент это знал так же верно, как знал своё имя, потому что когда перестаёт работать двигатель, самолёт не может не падать, это физика, это гравитация, это закон. Высота — он посмотрел вниз и попытался оценить — была метров триста. Может, двести пятьдесят. Может, триста пятьдесят. Деревья под ними были близко, но не так близко, как казалось — оптическая иллюзия, или нет, он не знал, он ничего не знал в эту секунду, кроме одного: вот что хотел сказать мне летчик. Мотор барахлит. Он хотел предупредить, а я кричал «очень красиво». Мысль пронеслась в голове с невероятной чёткостью, как будто кто-то написал её крупными буквами на внутреннем экране сознания. Потом — вторая мысль, которая пришла почти одновременно с первой: стыдно будет умирать с таким глупым выражением лица. Он представил, как его будут находить — мёртвого, с открытыми глазами, с размазанным по лбу стеклом иллюминатора, — и эта картинка была настолько нелепой, что он почти усмехнулся. Почти. Голос летчика раздался из кабины, и на этот раз он был слышен — потому что мотор не работал, и тишина позволяла слышать. Спички есть? У меня кончились. Корреспондент моргнул. Потом моргнул снова. Потом достал руку из кармана — рука дрожала, он чувствовал эту дрожь, но не мог её остановить, — и нащупал коробок. Обычный картонный коробок, с синей полоской, почти пустой — три или четыре спички, он не считал. Он протянул коробок назад, в кабину, не оборачиваясь. Летчик взял. Корреспондент услышал, как чиркнула спичка — этот звук был до нелепого знакомый, домашний, будничный, — и потом запах табачного дыма поплыл по салону, смешавшись с запахом бензина и масла. Летчик прикурил. Выдохнул. Отдал коробок обратно. Корреспондент взял его, сунул в карман. Летчик повернулся к панели управления, и Корреспондент услышал, как щёлкнул тумблер — тихий, обычный, будничный щелчок, — и мотор снова заработал. Просто заработал. Без напряга, без кашля, без возни — как будто и не прекращал работать, как будто эта тишина была не тишина, а пауза, задуманная с самого начала. Самолёт выровнялся. Набрал высоту. Продолжил лететь. Корреспондент сидел у иллюминатора и смотрел на тайгу, которая снова стала просто тайгой, красивой и равнодушной. Руки не дрожали больше. Носок левой ноги был по-прежнему мокрый. Он достал коробок из кармана, посмотрел на него. Три спички. Он убрал коробок обратно. Потом вытащил. Потом снова убрал. Когда они приземлились в Новосибирске, и Корреспондент вышел из самолёта на твёрдый, нормальный, асфальтовый аэродром, он пошёл сразу в и купил два коробка спичек. Зажигалок там было полно, красивых, дорогих, но он купил именно спички — обычные, картонные. С тех пор он носит с собой два коробка. Всегда.
