– Маришенька! Мы уже в районе Подольска, через час будем у вас!
Я стою в халате на кухне, в руке турка, кофе только начал подниматься. Третье августа, воскресенье, девять сорок утра. На экране – «Таня двоюродная», номер с калужским кодом. Я смотрю на телефон и не пойму, во сне это или нет – вчера легла в полпервого, у нас на работе у Светки был полтинник, я еле живая.
– Тань. Какого Подольска?
– Ну как какого! Я детей в «Сказочный лес» везу, под Звенигород. Маришенька, у нас Никитку укачивает в машине третий час, Машка ревёт. Мы у вас заночуем, а с утра двинем. Ничего, что без предупреждения? Ты же сама всегда говоришь – мы не чужие.
– Я такого не говорю, Тань.
– Ой, ну ты понимаешь, о чём я. Серёжкина мама, царство ей небесное, всегда говорила – родня есть родня.
Кофе сбежал. Запах горелого. Я снимаю турку, ставлю под холодную воду, шипит. В голове очень тихо. За окном тополь, на нём третий день кричит ворона – её, наверное, кто-то обидел, она и кричит, я уже привыкла.
– Тань. Нет.
– Что – нет?
– Нет, не приезжайте. Я сегодня уезжаю на дачу к маме, квартира будет закрыта. Если нужно переночевать – на Авито от двух тысяч шестисот, рядом с метро Домодедовская есть нормальные. Сейчас скину ссылку.
– Марина, ты что, шутишь?
– Нет.
– У меня двое детей в машине!
– Тань. У меня в этом году в машине отпуск. И мама с папой на даче, я их два лета не видела. Удачной дороги.
Положила трубку.
Сергей в спортзале с десяти. Гриша спит – у него каникулы, четырнадцать лет, дрыхнет до полудня. Соня в Угличе на практике до середины августа. Я одна на кухне с двумя турками, с пригоревшим кофе и с тишиной, в которой только ворона.
Телефон зажужжал. Таня. Сбросила. Через минуту – опять Таня. Сбросила. Налила новый кофе, пошла на лоджию. Села в кресло-качалку – его Сергей купил в «Леруа» лет шесть назад, оно скрипит, надо смазать. Телефон в халате жужжит и жужжит. Я не считала, сколько раз. Потом подсчитала: девять. На десятом взяла:
– Тань. Я сказала. Нет.
Сбросила.
Тишина.
И тут я впервые за это лето выдохнула. Просто выдохнула, как будто три месяца стояла на задержке.
Это лежало давно. Лет пять, если честно. А с двадцать второго – особенно.
В двадцать втором у Сергея умерла мама. Раиса Семёновна, шестьдесят восемь лет, инсульт, две недели в больнице, и всё. Похороны организовывала я – Сергей был как в тумане, на похоронах смотрел в одну точку и ничего не подписывал, я подписывала. Тула, ритуальный зал, поминки в кафе «Тулячка» на двадцать восемь человек, шестьдесят две тысячи. Половину отдала я с премии.
И вот на тех самых поминках, когда уже стол убирали, тётя Зоя – сестра Раисы Семёновны, из Серпухова, учительница начальных классов на пенсии – подошла ко мне с пирожком в салфетке и сказала:
– Мариночка. Ты теперь у нас старшая. Серёженька же мужчина, а у мужчин память короткая. Ты держи семью. Раечка очень тебя любила.
Я кивнула. Я всегда киваю, когда не знаю, что сказать.
Раечка меня не очень-то любила. Раечка двадцать лет считала, что её сын мог бы и получше – с высшим педагогическим, например, а не с финансовым. Но на похоронах это уже не имеет значения, на похоронах все хорошие.
И с того лета началось.
Первой приехала Лена. Свояченица, сестра Сергея, сорок четыре года, живёт в Туле с мужем Костей и с отцом-вдовцом. Едут в Анталью через Внуково. «Маришенька, одну ночь до вылета, ну такси из Тулы – это же ужас, шесть тысяч». Прилетели в воскресенье днём, рейс во вторник ночью. Остались до субботы – Костя посмотрел погоду, в Анталье шторм первые три дня, «не лететь же простуженным». Костя был совершенно здоров, но с насморком из аэропорта вышел убедительно. С ними такса Буся – пометила угол на кухне. Лена попросила постирать её бельё – «у меня в чемодане только пляжное». Костя попросил Сергея отвезти его в «Леруа» за маской для подводного плавания, чтоб уж сразу.
Гриша – ему тогда было двенадцать – спал на надувном матрасе в гостиной все восемь ночей.
Я в понедельник утром поехала на работу. Главный бухгалтер – ошибаться нельзя, у нас в архитектурном бюро каждый акт перепроверяется по два раза. Я в тот день перепроверила трижды. Колено к вечеру ныло. Я с двадцать второго на артрозе сижу – сидячая работа, лишний вес, всё как у людей.
Потом был Володя. Двоюродный брат Сергея, агроном из Воронежа, пятьдесят один год. Приехал «на курсы повышения квалификации», корпоративные, с проживанием. Гостиницу от организаторов не взял – «зачем платить, когда у Серёжки трёшка». Привёз трёхлитровую банку самогона в подарок и мешок картошки – «своя, чистая, не магазинная отрава». Картошку я чистила на пятый день, потому что Володя «занят на курсах», уходил в девять, возвращался в полдвенадцатого, ел подогретое, миску оставлял в раковине. Через неделю выяснилось: курсы закончились на третий день. Володя остался посмотреть футбол – Спартак-ЦСКА на «Открытие Арене». Билет у него был один. Сергей футбол не смотрит.
Потом Кристина – Ленина дочь, племянница, двадцать лет, с подругой Алиной. На день рождения подруги. «Мама сказала, тётя Марина не против». Тётя Марина впервые слышит. Девочки гуляли до четырёх утра, в полпятого решили испечь сырники по рецепту из соцсети – мука по всей кухне, тесто на сковороде, миска в раковине. Гриша в семь утра ушёл в школу на консультацию, не позавтракав, потому что заходить на кухню было некуда. Алина при отъезде забыла в ванной косметичку с кремом за восемь тысяч четыреста рублей. Кристина попросила отправить Почтой России – «я оплачу». Я отправила – пятьсот восемьдесят рублей. Кристина не оплатила. Я не напомнила.
И потом – свёкр.
Анатолий Иванович, семьдесят шесть, из Тулы, вдовец с двадцать второго. Приехал «на обследование в Бурденко» – на самом деле плановый осмотр по артриту, поликлиника, на день. С ним сестра – тётя Зоя из Серпухова, та самая, с пирожком. Семьдесят два, в Москве не была с восемьдесят седьмого года.
Анатолий Иванович за неделю съел весь кефир, всю сметану, весь творог – «у меня желудок, мне молочное необходимо». А тётя Зоя хотела всё посмотреть.
Я каждый вечер после работы – с полвосьмого, с больным коленом – водила её по Москве. ВДНХ, парк Горького, Красная площадь, Воробьёвы горы. Тётя Зоя садилась на каждую лавочку и говорила:
– Мариш, ты иди в магазин, купи мне водички с газом и пирожок мясной. Я тут посижу, отдохну.
Я шла. В магазине стояла в очереди, смотрела на витрину, видела своё отражение в стекле кассового аппарата и не узнавала.
Перед отъездом Анатолий Иванович вытащил из дорожной сумки банку. Литровую, с белой пластмассовой крышкой, надписанной фломастером: «Крыжовник 2020».
– Мариша. Это Раиса варила. Я её варенья пять банок берёг. Тебе – самую большую. Ты заслужила.
Я взяла банку. Сказала «спасибо». Ушла в ванную и плакала минут семь, тихо, чтобы он не слышал. Я не любила Раису Семёновну – мы двадцать лет были как два соседа в коммуналке, вежливо. Но она варила крыжовник в две тысячи двадцатом, своими руками, в Туле, на даче, не зная, что через два года её не станет. И теперь её муж привёз эту банку мне. И ел мой кефир восемь дней.
Я отнесла банку на работу. Поставила на полку рядом с принтером. Девочки спрашивали – что это. Я говорила: свекровь варила, она умерла. Девочки кивали с уважением. Банка стояла полгода. Потом ещё полгода. Я её не открывала.
Это всё было в двадцать третьем. Потом был двадцать четвёртый – уже без меня в голове, я шла на автопилоте. К ноябрю двадцать четвёртого я села и пересчитала.
Я бухгалтер. Я люблю, когда цифры сходятся.
Лена с Костей в июне – восемь дней. Володя в июле – шесть. Кристина с Алиной в августе – четыре. Свёкр с тёткой – одиннадцать. И ещё какая-то Серёжина крестница из Орла на два дня в августе, я её даже не помнила.
Итого тридцать один день. Лето из девяноста двух – тридцать один день в моей квартире жили чужие люди, которые приходились мне роднёй по линии мужа.
Я открыла приложение Сбера и подняла выписку за июнь, июль и август. «Перекрёсток», «ВкусВилл», «Пятёрочка», «Магнит». Дополнительные продукты на гостей – семьдесят восемь тысяч четыреста. Электричество – плюс три двести за стирку, посудомойку, свет до часу ночи. Такси в Домодедово, во Внуково, на Курский и на Павелецкий – четырнадцать тысяч шестьсот. Я провожала. Я всегда провожала, потому что неудобно отпустить родню одну.
Девяносто шесть тысяч двести рублей за лето. Это мой месячный оклад без премии.
И мама с папой на даче в Дмитровском районе. Папа после инфаркта в двадцать третьем – ему семьдесят четыре, маме семьдесят два. Восемь соток, бревенчатый дом восемьдесят девятого года, баня. Я туда не доехала ни разу за два лета. Звонила – «мам, ну я постараюсь в августе». Мама говорила: «Привози Гришу хоть на выходные». Я не привезла. У меня в трёшке на Шверника жили те, кто, по словам тёти Зои, «родные».
В декабре двадцать четвёртого я открыла в Тинькове отдельный счёт. Назвала его «На дачу». Я поставила себе жесткий лимит: закидывала ровно по пятнадцать тысяч в месяц с зарплаты, плюс в апреле доложила двенадцать с квартальной премии. К маю двадцать пятого там лежало ровно восемьдесят семь тысяч рублей. Дебет с кредитом сошёлся.
Это были мои деньги, на которые я этим летом не собиралась никого кормить, поить и постельным бельём обкладывать.
Я никому не сказала. Даже Сергею. Особенно Сергею.
И вот всё-таки началось.
Лена с Костей приехали в начале июня – опять Анталья, опять «на одну ночь». Я постелила. Я улыбнулась. Внутри в груди что-то уже стучало другое, не «надо потерпеть», а «считай дни». Я считала. Девять дней. На девятый Костя ел блины с моим вареньем – не крыжовниковым, обычным, я варю смородиновое, – и сказал:
– Мариш, ну у тебя тут как в санатории. Серёжка тебя ценить должен.
– Ценит, – сказала я. – Когда вы уезжаете?
Костя удивился. Не обиделся, а именно удивился – как удивляются, когда диван неожиданно говорит человеческим голосом.
– Так завтра же. Я ж тебе вчера говорил.
Не говорил. Но уехали назавтра.
Володя приехал двадцать четвёртого июня – опять «курсы», опять самогон, опять картошка. Восемь дней. Картошку в этот раз я не чистила вообще – она так и осталась в мешке в коридоре. Володя уехал, картошка осталась. Я отнесла мешок к мусорным контейнерам и положила рядом – пусть кто хочет, тот и берёт. У меня нет сил.
Кристина с другой подругой – не Алиной, а какой-то Дашей – приехала восьмого июля. На четыре дня. На этот раз я с порога сказала: «Девочки, на кухне после себя моете всё. Ванну тоже». Они кивнули. Кухню оставили в идеальном состоянии. В ванне после них был засор – волосы, я доставала пинцетом из слива в одиннадцать вечера в пятницу. Свои собственные пинцет и брезгливость. И смородиновое варенье в холодильнике уменьшилось на пол-банки – девочки сказали «оно такое вкусное».
Анатолий Иванович с тётей Зоей приехали девятнадцатого июля. Семь дней. Анатолий Иванович ел кефир. Тётя Зоя ходила со мной по Москве. На этот раз – на третий вечер – колено меня подвело, я села на лавочку в Александровском саду и сказала:
– Тёть Зой. Я устала. Поедем домой.
Тётя Зоя обиделась. Молчала весь обратный путь в метро. Потом за ужином сказала:
– Мариш. Ты в последнее время какая-то холодная. Не такая, как при Раечке.
Я положила вилку. Раечка умерла три года назад. Я при ней была такая же, как и сейчас. Просто при Раечке я понимала, что терплю свекровь. А сейчас – не понимаю, кого я терплю и зачем.
– Тёть Зой, – сказала я. – Я работаю с девяти до шести. У меня артроз. У меня сын. У меня мать с отцом на даче, которых я не видела два лета. Я не холодная. Я уставшая.
Тётя Зоя промокнула губы салфеткой и сказала:
– Раечка с диабетом работала и троих принимала.
Анатолий Иванович молчал. Жевал творог.
И вот – третье августа, воскресенье, девять сорок утра. Таня в районе Подольска. Двое детей в машине. Никитка девять, Машка шесть, обоих укачивает.
И я сказала «нет».
Чайник я поставила. Достала с полки из шкафа банку. Ту самую, с надписью фломастером – «Крыжовник 2020». Я её принесла домой в пятницу – посмотрела на пыльную банку у принтера и подумала: хватит. Раиса Семёновна варила варенье не для того, чтоб оно два года стояло на работе. Принесла домой, поставила в шкаф. Не открывала.
Сейчас открыла. Крышка отошла с лёгким хлопком – вакуум, держался все пять лет. Внутри – тёмно-зелёные ягоды в густом сиропе, целые, ни одна не лопнула. Раиса умела варить.
Я ложкой достала одну ягоду. Положила в рот. Кисло-сладкая, с горчинкой – крыжовник не сильно созревший, как раз как надо. Я закрыла глаза.
В кухню зашёл Гриша. Босиком, в трусах и в футболке с какой-то компьютерной игрой. Волосы дыбом.
– Мам. Кто звонил? Я слышал сквозь сон.
– Тётя Таня. Хотели с детьми остановиться у нас на ночь.
– И что ты сказала?
– Сказала, нет.
Гриша постоял в дверях. Сел напротив меня на табуретку. Молча достал ложку из сушилки, придвинул банку. Зачерпнул варенья прямо из банки и съел.
– Мам.
– Что, Гриш?
– Спасибо, что не пустила.
Я посмотрела на него. Четырнадцать лет, голос ещё ломается, на верхней губе пушок. Сын мой.
– За что, Гриш?
– У меня каникулы. Я хочу спать на своей кровати. Я в прошлом году в июле спал на надувном матрасе одиннадцать ночей. Я считал.
Я не знала, что он считает. Похоже, страсть к цифрам у нас семейная.
– Ты считал?
– Я в заметках телефона вёл. Хочешь покажу?
– Не хочу.
– Мам. Я завтра в школу не пойду на консультацию по физике. Не хочу. Я хочу на дачу к бабушке.
– У тебя в среду пробник.
– Я перепишу. Поехали к бабушке. Пожалуйста.
Я положила ложку. Встала. Подошла к нему сзади и обняла его макушку. Он пах сном, шампунем «Чистая линия» – тем, который я покупаю по акции – и ещё чем-то своим, мальчишечьим, теплым.
В коридоре щёлкнул замок. Сергей вернулся из спортзала. Зашёл в кухню, увидел нас с Гришей, открытую банку варенья, две чашки.
– Что случилось?
Я рассказала. В трёх фразах. Таня. Подольск. Нет. Девять звонков. Десятый.
Сергей послушал. Сел. Снял кроссовки – ему вообще-то нельзя в кроссовках по квартире, я ругаюсь, но сейчас промолчала. Достал телефон, полистал что-то с нахмуренным лбом, а потом молча ушёл в комнату. Я думала – обиделся, сейчас выйдет с лекцией про родню. У него вообще-то есть эта черта: иногда выдаёт длинные речи про «семья – это семья», особенно после рюмки на праздниках.
Он вернулся минут через пятнадцать. С листом А4, распечатанным на нашем стареньком принтере, который давно пора менять. На листе – столбик. От руки потом дописал ещё.
– Я пока на эллипсе шёл, начал вспоминать, – сказал он глухим голосом. – А сейчас дома сел, историю в Ватсапе пролистал. Распечатал вот.
Я взяла лист. Прочитала.
Июнь двадцать четвёртого – Лена, Костя, восемь дней. Июль двадцать четвёртого – Володя, шесть. Август – Кристина с Алиной, четыре. Свёкр с тётей Зоей, одиннадцать. Крестница Леся, два. Июнь двадцать пятого – Лена с Костей, девять. Володя – восемь. Кристина с Дашей – четыре. Свёкр с тётей Зоей – семь.
Внизу – итого. Сергей подчеркнул дважды: пятьдесят девять дней.
– Мариш. Ты у меня жила пятьдесят девять дней в бесплатной гостинице за два года. Я только сейчас, по перепискам, этот масштаб понял.
Я молчала.
– Поехали на дачу. Сегодня. Завтра я возьму отгул.
– У тебя отпуск только в сентябре.
– Возьму за свой счёт. Не сахарный.
Я заплакала. Тихо, без всхлипов, просто глаза мокрые. Гриша смотрел в пол и доедал варенье ложкой из банки.
В семейном чате – он у нас называется «Лыковы и родня», четырнадцать человек – к вечеру было сорок семь сообщений.
Таня написала первой, ещё из машины: «Мариша нас не пустила. Дети плакали». Дальше понеслось.
Лена: «Мариш, ну ты чего? Дети же». Через час: «Видимо, мы тоже мешали летом. В следующий раз не приедем».
Тётя Зоя голосовое – четыре минуты семнадцать секунд, я открыла, послушала пятнадцать секунд, закрыла. Плакала, говорила, что Раечка перевернулась в гробу.
Володя: «Серёж, я в шоке. Это что, теперь у вас новые порядки?»
Я телефон отложила. Мы уже выехали – Сергей за рулём, Гриша сзади с рюкзаком, я с термосом и с банкой крыжовникового варенья на коленях. Везла маме показать. Раиса Семёновна с моей мамой не были знакомы ни разу за двадцать два года – Раиса один раз сказала: «Мне в Подмосковье делать нечего». Я хочу, чтоб мама эту банку увидела. Хоть так.
В пробке на Дмитровке я открыла мессенджер. Соня написала из Углича: «Мам. Ты молодец. Серьёзно. Я тебя люблю». Это была первая «люблю» от неё с зимы – она у меня в возрасте, когда родителей любят, но вслух не говорят.
И ещё одно сообщение. Анатолий Иванович. Свёкр. Он Сергею звонил, как выяснилось, час назад – Сергей за рулём, я не успела рассказать. А сейчас написал мне в личку:
«Мариночка. Я Серёже сказал и тебе скажу. Ты правильно поступила. Мы с Зойкой в июле – это был последний раз. Я понял, давно понял, ещё в прошлом году, когда ты молочное мне покупала через день и улыбалась так, как Раечка улыбалась, когда у неё спина болела, а она виду не подавала. Я в следующий раз поеду в гостиницу. Посмотрел уже – “У Красных ворот”, шесть пятьсот в сутки, на пенсию хватит. И Зойку с собой не возьму. Прости старого дурака. Раечку береги в памяти, как умеешь. А меня прости».
Я прочитала это в пробке у Лобни. Сергей посмотрел на меня – я кивнула, что всё в порядке.
В Икше пошёл мелкий дождь – тёплый, августовский, недолго. Гриша спал на заднем сиденье, прислонившись лбом к стеклу.
Прошла неделя.
Кристина – та самая, племянница, что не оплатила почту – написала мне в личку:
«Тёть Марин. Я перевела 580 за почту и 8400 за крем, который Алина забыла два года назад. Простите, что только сейчас. Я тогда подумала, что это просто – забыли, отправили. А сейчас узнала про всё и думаю – какие же мы. Простите».
Деньги действительно пришли. Я их перевела в свой «фонд независимости». Баланс до перевода был ровно 87 000. В Тинькове на счёте «На дачу» стало девяносто пять тысяч девятьсот восемьдесят рублей. Копейка в копейку. Я бухгалтер, у меня всё должно сходиться.
Таня в своём блоге выложила пост. «О современных москвичках, забывших корни». Восемьдесят семь лайков от калужских коллег. Я случайно увидела – ссылку прислала соседка по даче Светлана, у нас участки через забор, она работает методистом в школе, увидела в подписках.
Светлана пришла к нам на следующий день в субботу. Якобы за солью. Я наливала чай, мама нарезала пирог, Сергей с папой возились с мангалом. Светлана села напротив меня, отхлебнула чай и сказала:
– Маришенька. Я Танин пост видела. И я тебе скажу честно – я тебя не понимаю. У меня сестра в Калуге, у меня племянники, я их каждое лето принимаю. По-божески. По-русски. А ты женщина с положением, бухгалтер, муж инженер, квартира на Шверника – ну неужели нельзя было ночь у себя оставить?
Мама замерла с ножом над пирогом. Папа от мангала повернулся, но не подошёл.
Я отпила чай. Посмотрела Светлане в глаза.
– Свет. А ты в позапрошлом году когда мы с Сергеем летом не доехали – помнишь, что мне написала? «Мариш, родителей бросаешь, нехорошо». Это твоё было, дословно. Помнишь?
Светлана покраснела.
– Ну я ж не знала, что у тебя там…
– Не знала. А судить взялась. Сейчас тоже не знаешь – а судишь. Так вот, чтоб ты знала: за два лета у меня жили шестьдесят дней семь человек. По линии мужа. Бесплатная гостиница, бесплатная кухня, бесплатная прачечная, бесплатная экскурсовод. А мама с папой меня ждали и не дожидались. У папы – ты знаешь, какое у него сердце. А я в Москве варила Володе картошку и водила тётю Зою на ВДНХ.
Светлана молчала.
– Я с тобой больше про это говорить не буду, Свет. Соль возьми, иди.
Светлана взяла солонку и ушла. На крыльце оглянулась, хотела что-то сказать, но не сказала. Через две недели в магазине в Яхроме она прошла мимо, как будто не заметила.
Мама положила нож, села рядом, обняла меня за плечи.
– Доча. Привезла ты себя?
– Привезла, мам. Всю.
– Я тесто на пирожки с яблоками поставила. Гриша обещал помочь раскатывать. И Серёжа баню затопит к вечеру. Папа дрова уже наколол. Сиди, доча. Сиди-сиди.
Папа подошёл, поставил передо мной чашку с компотом из собственных слив. Сказал:
– Мариш. Ты в этом году похудела. На лицо.
– Нет, пап. Я в этом году поспала.
В чате «Лыковы и родня» через две недели после моего «нет» отвалились шесть человек. Сначала Лена с Костей вышли – без объяснений, просто «такой-то покинул группу». Потом Володя. Потом тётя Зоя. Потом Таня – ну, эта первой ушла, ещё через три дня после Подольска, с прощальным сообщением «удачи в одиночестве, кому это надо». Потом Кристина – её отдельно, мирно. Потом ещё какой-то Серёжин троюродный, которого я в лицо никогда не видела.
Осталось восемь человек. Анатолий Иванович. Соня. Гриша. Мы с Сергеем. Серёжина крёстная из Орла, добрая старушка, она вообще никогда не пишет, но читает. И ещё две Серёжины кузины из Питера, с которыми у нас всегда были ровные отношения – ни в гости не ездили, ни ссорились.
Тихо в чате. Хорошо.
Я с дачи в Москву вернулась только двадцать восьмого августа, перед Гришиной школой. За три недели на даче я научилась снова спать восемь часов. У меня перестало болеть колено – не до конца, но процентов на семьдесят. Я ела мамины пирожки с яблоками, ходила по лесу за лисичками, сидела вечерами с папой на крыльце и слушала, как он кашляет – он кашляет с инфаркта, его кашель я люблю, потому что он живой.
Сергей две недели был с нами, потом уехал работать – но приезжал на выходные. С отгулом, без отгула – приезжал.
Гриша к концу августа загорел и поправился на два килограмма. Бабушка кормила.
Двадцать восьмого августа я открыла Тиньков. За счет моей августовской зарплаты на счёте «На дачу» стало ровно сто двенадцать тысяч. Я перевела сорок – маме с папой на крышу, у них шифер кое-где течёт, давно надо менять. Двенадцать – Анатолию Ивановичу, ему на лекарства от артрита, я узнала, что у него пенсия двадцать одна тысяча, а лекарство «Артра» стоит две сто за упаковку, ему на месяц нужно две. Остальное оставила – на следующее лето. Сергею не сказала про перевод свёкру. Анатолию Ивановичу тоже не сказала, что это от меня – перевела с пометкой «лекарства, не возвращать». Он, я думаю, всё равно понял.
Банка крыжовникового варенья стоит у меня дома, наполовину пустая. Я не доедаю её одна – едим с Гришей, иногда с Сергеем. На двести двадцать пятой ягоде я подумаю, что Раиса Семёновна, может быть, и не очень-то меня любила, но варенье её есть варенье. И крыжовник её рос на той же тульской земле, где её муж сейчас один сидит вечером перед телевизором и решает, ехать ему в гостиницу или нет.
Правильно я сделала, что сказала «нет» Тане с детьми в машине у Подольска? Или нужно было постелить, накормить, проводить – а на дачу к маме съездить в сентябре, в дождь, на два дня? Дети-то были при чём – Никитка девять, Машка шесть, их-то за что? Или родня, которая три года ела мой кефир и складывала миски в раковину, наконец получила то, что и должна была получить, – закрытую дверь?
Ворона за окном до сих пор кричит. Только теперь я слышу её и не вздрагиваю.