Это история о том, как империя, над которой никогда не заходило солнце, едва не потеряла один из самых богатых своих кусков. История о том, как крестьяне с косами наперевес обратили в бегство лучшую армию Европы. И о том, как мечта о собственном государстве разбилась не о пушечные ядра, а о простую человеческую усталость.
В начале XVII века Испания всё ещё оставалась колоссом. Под властью Габсбургов находились земли от Карибского моря до Филиппин, от Милана до Антверпена. Но этот колосс уже шатался. Казна пуста. Войска разбросаны по половине континента. В 1618 году в Богемии началась Тридцатилетняя война — общеевропейская бойня, в которую испанская корона влезла по самые уши, сражаясь с протестантами и французами одновременно.
Чтобы оплачивать эти войны, королевский фаворит и первый министр Гаспар де Гусман-и-Пиментель, граф-герцог де Оливарес, придумал проект, который он назвал «Unión de Armas» — «Союз оружия». Идея звучала просто: все провинции и королевства, входившие в состав испанской монархии, должны вносить равный вклад людьми и деньгами в общую военную машину. Для Кастилии, которая несла основное бремя уже полвека, это звучало справедливо. Для остальных — как покушение на основы их существования.
Каталония была не просто провинцией. Это было княжество с собственными кортесами — парламентом, собственными законами, налоговой системой и языком. Каталонцы помнили, что их предки добровольно заключили династический союз с Арагоном, а затем с Кастилией. Они не были завоёваны. Они были партнёрами. И партнёрство это держалось на чётком договоре: король подтверждает фуэрос — старинные привилегии, а они, со своей стороны, признают его власть. Никаких солдат на постой. Никаких налогов сверх утверждённых кортесами. Никаких мобилизаций за пределы княжества.
Оливарес смотрел на эти привилегии с плохо скрываемым раздражением. В его представлении Испания должна была превратиться в унитарное государство с центром в Мадриде, где все говорят по-кастильски и подчиняются одним законам. Каталонская автономия была для него пережитком средневековья, который мешал мобилизации ресурсов.
В 1635 году Испания объявила войну Франции. Боевые действия быстро перекинулись на каталонскую границу. Французы вторглись в Руссильон и осадили крепость Сальсес — ключ к северным подступам княжества. Мадрид потребовал от каталонцев выставить ополчение для обороны. Те отказали: война велась за пределами Каталонии, а значит, их фуэрос освобождал их от участия. Оливарес был в ярости, но выбора не имел. Он бросил на север армию, набранную из кастильцев, итальянцев и наёмников.
Сальсес отбили. Однако армию надо было где-то разместить, кормить и — главное — как-то за всё это платить. И Оливарес принял решение, которое аукнется ему потерей целого королевства: солдаты остались зимовать в каталонских деревнях и городах.
То, что началось дальше, современники описывали как «хуже вражеского нашествия». Кастильские и итальянские солдаты вели себя в Каталонии как в завоёванной стране. Они отбирали продовольствие, резали скот, насиловали женщин. Каталонские крестьяне, привыкшие к тому, что королевских войск они не видят поколениями, вдруг обнаружили у себя на пороге голодных и агрессивных чужаков. Каждый такой солдат воспринимался не просто как обуза — как прямое оскорбление фуэрос, как доказательство того, что Мадрид больше не считается с их законами.
Весной 1640 года ситуация накалилась до предела. Горцы Жеронского округа — суровые жители Пиренеев, привыкшие защищать свой дом сами — первыми взялись за оружие. Они нападали на отряды, расквартированные в их деревнях, убивали отставших солдат. Волнения покатились к югу, в сторону Барселоны.
Праздник Тела Господня, Corpus Christi, в 1640 году выпал на 7 июня. Барселона была забита народом. Сюда стекались крестьяне из окрестных деревень — в том числе сегадоры, жнецы, которых нанимали на сезонные работы. Эти люди и без того были взвинчены: солдатские грабежи ударили по ним сильнее всего. К тому же по городу ходили слухи, что королевские войска вот-вот устроят резню, чтобы наказать Каталонию за непокорность.
Вспышка произошла в Сан-Андреу-де-Паломар, пригороде Барселоны. Стычка между жнецами и солдатами переросла в кровавую бойню. Толпа ворвалась в город и двинулась к дворцу вице-короля. Им был Далмау-де-Керальт, граф Санта-Колома — представитель королевской власти в Каталонии. Он попытался бежать морем, но его узнали, вытащили на берег и убили. Его тело протащили по улицам. Солдат, попытавшихся оказать сопротивление, растерзали на месте. Дворец вице-короля разграбили. Этот день вошёл в историю как Corpus de Sang — «Кровавое Тело».
Убийство вице-короля означало, что мосты сожжены. Местная элита — дворяне, юристы, духовенство — оказалась перед выбором: либо примкнуть к восставшим и попытаться оседлать бурю, либо ждать, пока Мадрид пришлёт карательную экспедицию, которая не будет разбирать правых и виноватых. Выбрали первое.
Главной фигурой в каталонском руководстве стал Пау Кларис-и-Касадемун. Доктор права, каноник Урхельской епархии, с 1638 года он занимал пост президента Женералитата — каталонского правительства. Кларис не был радикалом. До событий 1640 года он слыл скорее умеренным, пытавшимся найти компромисс с Мадридом в рамках закона. Но Corpus de Sang всё изменил. Теперь компромисс был невозможен.
Кларис и его сторонники в Совете Ста — органе, представлявшем барселонских горожан, — начали действовать быстро. Они взяли под контроль административные структуры и разослали гонцов по всем comarques, районам Каталонии, призывая к сопротивлению. Но чтобы противостоять испанской армии, одних крестьянских отрядов было мало. Нужен был мощный союзник.
И такой союзник существовал. Франция кардинала Ришельё и короля Людовика XIII уже пять лет воевала с Испанией. Тридцатилетняя война подходила к концу, и французы стремились максимально ослабить Габсбургов. Появление у них в тылу — в Пиренеях — союзного государства было для Парижа подарком.
Переговоры шли в обстановке строжайшей секретности. Уже в августе 1640 года каталонские посланцы подписали с французами предварительное соглашение. А в конце года французские полки пересекли пиренейские перевалы и вошли в Барселону. Каталония получила военную защиту, но цена этого союза была высока: французы рассматривали княжество не как равного партнёра, а как плацдарм для удара по Испании.
В январе 1641 года настал момент истины. Испанская армия под командованием Педро Фахардо, маркиза де-лос-Велес, двинулась на Барселону. Цифры впечатляют: 23 тысячи пехотинцев, 3100 кавалеристов, 24 орудия. Против них — каталонское ополчение, усиленное французским контингентом под командованием Франсеска де Тамарит. Соотношение сил выглядело удручающе.
23 января Совет Ста принял резолюцию, низлагавшую короля Филиппа IV в качестве графа Барселонского. Его место занял Людовик XIII. За три дня до этого, 16 января, Пау Кларис, понимая, что французский протекторат может обернуться новой формой зависимости, провозгласил создание Каталонской Республики — короткоживущего, но знакового государственного образования.
Однако республика просуществовала считанные дни. Французы дали понять, что их военная поддержка имеет чёткую цену: Каталония должна признать Людовика XIII своим сувереном. У Клариса не было выбора. Республика была трансформирована в княжество под французским протекторатом, а сам он остался во главе Женералитата, но уже как представитель нового монарха.
26 января 1641 года испанцы начали штурм крепости Монтжуик — скалистой возвышенности, господствующей над Барселоной. Бой длился весь день. Атакующие лезли вверх по крутым склонам под огнём артиллерии. Каталонские ополченцы — те самые вчерашние крестьяне и ремесленники — держали оборону с отчаянием обречённых. Французская кавалерия атаковала испанцев во фланг. К трём часам дня королевские солдаты добрались до подножия стен — и тут выяснилось, что они забыли штурмовые лестницы. Им пришлось ждать, пока лестницы подвезут, всё это время находясь под убийственным огнём. Атака захлебнулась. Испанцы отступили, потеряв, по разным оценкам, до полутора тысяч человек.
Победа при Монтжуике стала звёздным часом восстания. Каталонцы доказали, что могут бить королевскую армию в открытом бою. Но Пау Кларис не дожил до этого триумфа и месяца: 27 февраля 1641 года он умер в Барселоне — по одним данным, от болезни, по другим — от яда. Ему было 55 лет.
После смерти Клариса восстание постепенно меняло свой характер. То, что начиналось как национальное движение, всё больше превращалось в оккупацию французами испанской территории. Французские гарнизоны стояли в каталонских городах, французские чиновники вмешивались в местные дела, французская казна выкачивала ресурсы. Каталонцы, которые поднимались против кастильского гнёта, обнаружили, что поменяли одного хозяина на другого.
Тем временем ситуация в Европе менялась. В 1648 году закончилась Тридцатилетняя война — Вестфальский мир перекроил карту континента. Испания признала независимость Республики Соединённых провинций — тех самых Нидерландов, что восстали против Габсбургов ещё в конце XVI века. В том же году Португалия, отложившаяся от Испании одновременно с Каталонией в 1640 году, окончательно закрепила свою независимость. У Мадрида оставался только один неразрешённый внутренний конфликт — каталонский.
В 1648–1653 годах сама Франция погрузилась в хаос Фронды — гражданской войны между королевской властью и аристократической оппозицией. Кардинал Мазарини, сменивший умершего в 1642 году Ришельё, был вынужден бороться за выживание. Ему было не до Каталонии. Французские гарнизоны в княжестве не получали подкреплений, а местное население всё более враждебно относилось к оккупантам.
Этим и воспользовался Мадрид. В июле 1651 года испанская армия подошла к Барселоне и начала осаду. Командовал операцией Хуан Хосе Австрийский — внебрачный сын короля Филиппа IV. Барселонский гарнизон состоял из каталонцев и французских солдат под командованием маршала Филиппа де Ламот-Уданкура. Численность осаждающих точно не известна, но она была достаточно велика, чтобы полностью блокировать город с суши.
Осада длилась пятнадцать месяцев. Внутри города начался голод. Французы не могли прорвать блокаду с моря. К октябрю 1652 года положение стало невыносимым. Барселонские власти пошли на переговоры. Условия капитуляции оказались на удивление мягкими: Филипп IV пообещал подтвердить каталонские фуэрос, объявил амнистию участникам восстания и гарантировал вывод большей части королевских войск. Город открыл ворота 13 октября 1652 года.
Обещания были выполнены лишь частично. В январе 1653 года король действительно подтвердил некоторые каталонские привилегии, но далеко не в том объёме, который существовал до войны. Автономия была урезана, присутствие королевских чиновников — расширено. Каталония вернулась в состав Испании, но это было уже другое возвращение — без былого статуса и прежнего достоинства.
Финальную черту под этой историей подвёл Пиренейский мир, подписанный 7 ноября 1659 года на острове Фазанов на реке Бидасоа. Со стороны Франции договор скрепил подписью кардинал Мазарини, со стороны Испании — дон Луис де Аро. По условиям мира Франция получала графство Руссильон, графство Конфлан, часть Сердани и все каталонские земли к северу от Пиренеев. Людовик XIV отказывался от претензий на Барселону и остальную Каталонию. Так единый каталонский народ оказался разделён государственной границей, которая существует и поныне.
Сегадорское восстание, или Война жнецов, осталось в исторической памяти Каталонии как символ сопротивления. Двенадцать лет — с 1640 по 1652 год — княжество существовало как самостоятельная политическая единица, чеканило монету, вело дипломатию, собирало налоги. Этот опыт не был забыт. Он всплывал в 1705–1714 годах, когда каталонцы поддержали австрийского претендента на испанский престол и снова поплатились автономией. Он звучал эхом в карлистских войнах XIX века. Он вновь ожил в 1931 году, когда была провозглашена Вторая Испанская Республика и Каталония получила статус автономии — ненадолго, до прихода Франко.
Почему восстание провалилось? Французская поддержка оказалась палкой о двух концах. С одной стороны, без неё каталонцы не продержались бы и года. С другой — именно французская оккупация оттолкнула от восстания значительную часть населения. Имперская Испания была слаба, но всё же сильнее, чем разрозненные силы каталонских повстанцев и их неверные союзники. Наконец, у восстания не было той глубинной социальной программы, которая могла бы мобилизовать крестьянские массы на долгую войну. Защита фуэрос — это лозунг элит, а не тех, кто работает в поле.
Крестьяне-сегадоры, давшие название войне, ушли в историю как символ народного гнева. Их образ — с косой в руках, с горящим взглядом — стал архетипом каталонского сопротивления. Но их энергия, выплеснувшаяся в Corpus de Sang, не смогла трансформироваться в устойчивую государственность.
В конце концов, это история о том, как легко разрушить старый порядок и как трудно построить новый. О том, что союз с сильным соседом часто оборачивается зависимостью. И о том, что двенадцать лет свободы могут стоить столетий памяти, но не гарантируют победы. Земля, которую нельзя приручить, осталась непокорённой — но и свободной тоже не стала.