Я считал уплотнительные кольца. Четырнадцать в коробке вместо шестнадцати. Дверь склада рванули снаружи, и техник Шмелёв, серый лицом, спросил, есть ли связь с диспетчерской. По его глазам я понял: кольца подождут.
На аэродроме Чкаловском я работал четвёртый год. Должность называлась длинно: старший кладовщик склада авиационно-технического имущества. Проще говоря: принимай, храни, выдавай и считай. Болты, прокладки, шланги, лампы, перчатки, шлемофонные вкладыши. Всё, что нужно, чтобы самолёт поднялся и вернулся.
Гагарина я видел часто. Он ходил по аэродрому с жадным вниманием, будто после долгой разлуки учился его видеть заново. Останавливался у машин, трогал обшивку, заглядывал в ниши шасси. Однажды зашёл к нам на склад, попросил резинку для планшета. Протянул руку, назвал по имени-отчеству. Откуда узнал, так и не выяснил. Ладонь сухая, горячая.
Лётчик, которому не дают летать, отличается от остальных. Не объяснишь, в чём дело, но видно. Что-то в походке, в том, как он смотрит на чужой самолёт.
После гибели Комарова в апреле шестьдесят седьмого Гагарина от полётов убрали. Официально это звалось «временным ограничением». На деле руководство боялось потерять первого космонавта. Человек, побывавший в космосе раньше всех на земле, перестал быть лётчиком и стал государственным экспонатом.
А экспонат хотел летать.
К марту шестьдесят восьмого он добился допуска к тренировочным полётам. Инструктором шёл полковник Серёгин, Владимир Сергеевич, Герой Советского Союза. Боевой лётчик, немногословный, из тех, кого уважают на расстоянии. Я выдавал ему зимние перчатки, и расписывался он так коротко и жёстко, словно подпись причиняла физическое неудобство.
Разговоры по аэродрому ходили свои. Кто-то из штабных говорил, что Серёгину назначение не по душе. Кто-то, наоборот, утверждал: сам вызвался. Лётчики поминали погоду. Март ненадёжный, облачность прыгает. Обычные разговоры, каких на любом аэродроме хватает. Тревожными они стали потом.
Когда целыми днями считаешь мелкие вещи, глаз привыкает цеплять лишнее. Не по должности, не из любопытства. Мозг кладовщика устроен как весы: если что-то не сходится, внутри щёлкает. Выключить этот механизм нельзя.
Крепёжные болты для подвесных узлов я выдавал за несколько дней до того вылета. Учебный МиГ, на котором летал Гагарин, стоял на стоянке с подвесными баками старого литья. Тяжёлые, потёртые. Я записал в рабочую тетрадку: «Спарка, подвесные старого образца». Не по тревоге. По привычке фиксировать расхождения.
Облачность двадцать седьмого марта держалась метрах в четырёхстах. Влажность забивала нос. Аэродром пах мокрым бетоном, керосином и кислым талым снегом. В такую погоду звуки на лётном поле делаются ватными. Моторы гудят, техника работает, а тихо.
Полёт назначили на десять. Гагарин прошёл мимо склада без четверти. Шлемофон, планшет, быстрый шаг. Куртка расстёгнута, несмотря на сырость. Так ходят, когда боятся, что в последнюю минуту отменят.
Серёгин шёл следом. Медленнее.
Машину подняли в десять восемнадцать. Учебная зона, стандартные упражнения. Для Гагарина это была не рядовая тренировка: квалификационная проверка перед допуском к самостоятельным полётам. Почти год борьбы за право снова сесть в кабину.
На складе негромко играл «Маяк». Я разбирал накладные. За стенкой, в каптёрке, дежурный радист слушал лётную волну.
В десять тридцать одну радист выглянул и произнёс: «Борт не отвечает».
Рации глохли и раньше. Бывало. Через пять минут по коридору пробежал дежурный офицер. За ним другой. Двери хлопали без перерыва.
На склад в тот день заглянули человек двадцать. Никто ничего не брал и не сдавал. Стояли у порога, спрашивали, не слышал ли я чего.
Не слышал. Только считал.
Топлива у МиГ-15УТИ хватало на час сорок. С подвесными баками чуть больше. К полудню арифметика получалась простая и окончательная.
Вертолёты ушли на поиск. По аэродрому курили группами и молчали. Тишина стала другой. Не рабочей, а звенящей.
Аэродром к вечеру опустел сам собой. Люди расходились не прощаясь. В столовой ели молча. Радио выключили.
Ночью не спалось. Лежал и слушал, не гудят ли вертолёты.
Обломки нашли под Новосёловом, во Владимирской области. Шестьдесят пять километров от аэродрома. Самолёт вошёл в землю почти вертикально. Гагарин и Серёгин погибли мгновенно, так написали в заключении. Слово «мгновенно» ставят в документы для утешения. Легче от него не делается.
Комиссия работала месяцы. Версии: столкновение с метеозондом, попадание в спутный след другого самолёта, отказ вентиляции кабины, ошибка пилотирования. Отчёт засекретили. Рассекречивали по частям, годами. Через сорок пять лет Алексей Леонов сказал публично: рядом прошёл Су-15 ниже разрешённой высоты, спутная струя бросила маленький МиГ в штопор. И это осталось версией.
Кладовщиков на лётные комиссии не вызывают.
Запись про подвесные баки я перечитывал два вечера подряд. Тяжёлые баки меняют поведение машины на малых скоростях, это знает любой авиатехник. Имело ли это значение? Не знаю, не инженер и не лётчик. Мог зайти к инженеру эскадрильи и спросить. Одна фраза, полминуты. На военном аэродроме границу между «моим делом» и «чужим делом» проводят остро.
Молчать удобнее, чем сомневаться вслух. Это знакомо каждому, кто хоть раз на работе замечал что-то неладное и прикидывал, стоит ли открывать рот.
У каждого на аэродроме остался свой кусочек. Кто-то видел облачность и промолчал. Кто-то знал, что машина просилась на капремонт. Кто-то слышал, как обсуждали погоду, и не стал возражать. По отдельности всё это была рабочая рутина. Не повод останавливать полёт первого космонавта, который и без того ждал почти год. А если бы сложили вместе?
Тетрадку я сжёг через месяц. Не из страха. Из усталости. Перечитывать одну и ту же строчку оказалось тяжелее, чем не знать ответа.
Иногда по вечерам возвращается тот мартовский запах: мокрый бетон, керосин, кислый снег. И четырнадцать колец в коробке вместо шестнадцати. Недостачу потом списали. Остальное так и не списалось.
Анатолий Кузьмич Фомин вымышлен; все события, даты, реальные лица и детали эпохи в рассказе документальны.