Три года прошло. А я до сих пор не могу смотреть на маму без этого ощущения — будто она чужая.
Не злюсь. Уже нет. Просто смотрю на неё и думаю: ты сделала это. Ты. Не он, не Вика. Ты.
Андрей ушёл в сорок три. Точнее — я его отпустила. Восемь лет вместе, и в какой-то момент я поняла: мы живём рядом, но не вместе. Он смотрел телевизор, я читала. Он хотел на дачу — я хотела в театр. Мы не ругались. Мы просто перестали быть нужны друг другу.
Развод прошёл тихо. Без скандала, без делёжки посуды. Квартира моя — я в ней прописана с рождения. Андрей собрал два чемодана и уехал к матери в Подольск. Мы даже обнялись на прощание.
Мама плакала больше меня.
— Наташа, ну как так. Восемь лет. Он же хороший человек.
Я не спорила. Он действительно был хорошим. Просто не моим.
Через месяц мама позвонила:
— На день рождения Светы придёшь? Вика тоже будет, давно тебя не видела.
Вика — дочь маминой двоюродной сестры. Мы виделись раз в год на семейных праздниках. Нормальная девочка, на девять лет моложе меня. Мы никогда особенно не дружили.
— Приду, — сказала я.
Я думала — обычный день рождения. Я думала — мама просто соскучилась по семье.
Андрей тоже был на том дне рождения.
* * *
Я узнала не от мамы.
Узнала от Ирины Павловны — соседки по лестничной клетке, которая знает всё обо всех в радиусе трёх остановок. Мы столкнулись у почтовых ящиков в январе. Она посмотрела на меня с тем особым выражением — смесь жалости и предвкушения — и сказала:
— Наташ, слышала? Андрей твой женится. На Вике, племяннице Галины Степановны.
Я стояла с письмом из налоговой в руке. Конверт был казённый, серый, с печатью.
— Слышала, — сказала я.
Не слышала. Ни слова.
Поднялась на четвёртый этаж пешком — лифт опять не работал. В квартире было тихо. Поставила чайник. Достала телефон. Нашла в контактах маму.
Мама не позвонила мне. Ни разу. За три месяца, пока это всё, судя по всему, развивалось — ни слова.
Я набрала её номер. Гудки. Потом:
— Наташ, привет, я у Светы, перезвоню попозже?
— Мама. Андрей и Вика.
Пауза.
— Ну… да. Они встречаются. Я хотела сама сказать…
— Когда?
Она не ответила.
* * *
Мама приехала в субботу. Без звонка — просто позвонила в дверь в двенадцать дня, с пирогом в руках. С яблочным. Она всегда привозила яблочный пирог, когда чувствовала себя виноватой.
Я открыла дверь. Посмотрела на пирог. Посторонилась.
На кухне она поставила пирог на стол, сняла пальто, повесила на крючок — всё как всегда, как сто раз до этого. Села на свой стул, у окна. Я поставила чайник.
— Наташ, ну не молчи.
— Я не молчу. Жду пока ты объяснишь.
— Что объяснить? — она подняла на меня глаза. — Они взрослые люди. Я что, должна была им запретить?
— Ты познакомила их, мама.
— Случайно получилось.
Чайник закипел. Я разлила чай. Поставила её кружку перед ней — голубую, с ромашками, которую она сама когда-то привезла с дачи.
— На дне рождения Светы. Ты позвала и его, и меня. Ты это организовала.
— Я хотела, чтобы ты помирилась с ним! — она повысила голос. — Думала, увидитесь, поговорите, может…
— Мама. Мы развелись три года назад. Я не хотела мириться.
— Ну я же вижу — ты одна, Наташ. Сорок шесть лет, одна…
— Я не одна. У меня есть работа, подруги, своя жизнь.
Она покачала головой. Так, как качают головой, когда человек говорит глупости.
— Это не жизнь.
Я сжала кружку. Горячая. Пальцы почти обожгло.
— А что жизнь, мама? Терпеть рядом чужого человека? Это жизнь?
— Он не был чужим! Он был внимательным, непьющим, зарабатывал нормально…
— Он был чужим. Мне. Лично мне — чужим. Ты не понимаешь разницы?
Она замолчала. Смотрела в кружку.
— Вика молодая, — сказала наконец тихо. — Ей тридцать семь. Успеет родить, если захочет.
Я не сразу поняла. А потом поняла.
— Ты жалеешь его. Не меня. Его.
— Наташ…
— Всё эти восемь лет — ты жалела его. Что он со мной намучился.
— Ну что ты такое говоришь…
— Мама. Смотри мне в глаза и скажи, что это не так.
Она не посмотрела.
За окном проехал автобус. Восемнадцатый маршрут — я слышала его каждое утро уже двадцать лет. Звук такой привычный, что обычно не замечаешь. Сейчас он показался очень громким.
— Свадьба в апреле, — сказала мама. — Они хотели бы, чтобы ты пришла. Вика говорит — семья должна быть вместе.
* * *
Семья должна быть вместе.
Я повторила это про себя. Тихо, без звука. Просто дала словам осесть.
На столе стоял яблочный пирог. Мама испекла его с утра — я знала, потому что он был ещё тёплым. Значит, встала пораньше. Натёрла яблоки, раскатала тесто. Думала обо мне, пока пекла. И всё равно приехала с этим разговором.
За окном было серое февральское небо. Ни снега, ни солнца. Просто серость. Голые ветки тополя у подъезда — я каждую зиму смотрела на эти ветки и ждала, когда наконец появятся почки.
В квартире пахло чаем и яблоками.
Я подумала вдруг: сколько раз мы сидели вот так. Эта кухня, эти кружки, этот запах. Мама на своём стуле. Я напротив. Она что-то говорит, я соглашаюсь — или делаю вид что соглашаюсь. Молчу. Терплю. Потому что мама.
Потому что семья должна быть вместе.
— Мама, — сказала я. — Ты писала Вике про Андрея.
Она подняла глаза.
— Откуда ты…
— Вика показала Свете. Света — Ирине. Ирина — мне. Ты писала: Андрей хороший человек, не упусти.
Мама молчала.
— Ты писала ей это, пока мы с ней пили чай на Новый год. Пока я сидела рядом с тобой и думала, что ты на моей стороне.
— Наташ, я хотела как лучше…
— Для кого лучше?
Она не ответила. Губы сжала. Отвела взгляд к окну.
— Я не пойду на свадьбу.
— Наташа…
— И ты не звони мне с этим больше. Не зови на семейные праздники, где будет Вика. Не жди, что я буду улыбаться и делать вид, что всё нормально.
— Ты родную мать из-за этого…
— Я не выгоняю тебя из жизни. Я говорю тебе правду. Впервые говорю тебе правду — вместо того чтобы молчать и делать вид.
Мама заплакала. Тихо, без всхлипов. Просто слёзы пошли по щекам, она не вытирала.
Я смотрела на неё. На эти слёзы. И ждала, когда что-то внутри дрогнет, размягчится — как всегда бывало. Как всю жизнь бывало.
Не дрогнуло.
* * *
Мама уехала с пирогом.
Я не стала останавливать. Она взяла его со стола — аккуратно, двумя руками — и я помогла ей надеть пальто. Мы не обнялись. Она вышла за дверь, я закрыла её.
Постояла в коридоре. Тихо.
Потом прошла на кухню, собрала кружки, вымыла. Вытерла стол. Открыла окно — февральский воздух ударил в лицо, холодный и сырой. Ветки тополя качались.
Я думала, что будет легче. Или, наоборот, что будет хуже. Что разревусь или что почувствую что-то важное.
Не почувствовала ничего особенного. Только усталость. И что-то ещё — почти незаметное, где-то под рёбрами. Что-то похожее на воздух.
Я думала, что семья — это те, кто за тебя. Всегда. По умолчанию.
Оказалось — нет. Оказалось, за тебя — только если ты удобна. Если не разводишься, не требуешь, не говоришь правду на кухне в феврале.
В апреле Андрей женился на Вике. Мама была на свадьбе. Потом звонила — сначала часто, потом реже. Я отвечала. Мы говорили о пустом: погода, здоровье, соседи.
О том дне на кухне — ни разу.
Может, она думает, что я простила. Может, ей так удобнее.
Я не простила. Я просто перестала ждать, что она когда-нибудь будет на моей стороне. Это разные вещи — простить и перестать ждать.
Второе — легче.
ЕЩЁ ПОЧИТАТЬ:
— Квартира и дача переходят матери, — зачитал нотариус. Двадцать лет брака оказались пустышкой