Я вернулась из Питера на день раньше, тихо открыла дверь своим ключом и споткнулась в коридоре о три туго набитых баула в мелкую клетку. Из одного кокетливо торчал рукав моей новой кашемировой водолазки, из другого — уголок любимого кашемирового шарфа. Из кухни доносился бодрый голос Ларисы Викторовны, моей свекрови:
— Да бери, Валюш, конечно! Ей-то куда столько, она все в брюках своих носится, а Людочке в институт в самый раз будет! Пальто то осеннее, помнишь, бежевое? Тоже положила. У нее зарплата городская, еще купит, не обеднеет.
Я остановилась в дверях и прикинула: скандалить прямо сейчас или дать ей договорить, чтобы масштаб бедствия прояснился окончательно?
Мой муж Дима — святая простота, работает охранником сутки через трое. Он добрый, большой и совершенно не приспособлен к интригам своей маменьки. Лариса Викторовна же — женщина-праздник. Причем праздник этот она предпочитает устраивать за чужой счет, упиваясь собственной значимостью в глазах многочисленной деревенской родни. «Я же для вас стараюсь!» — ее коронная фраза, после которой обычно следовало исчезновение с нашего балкона банок с вареньем или внезапная миграция Диминых инструментов. Но до моего гардероба она добралась впервые.
Главный вопрос крутился у меня в голове: как именно она объяснила Диме необходимость сбора моих вещей, и какую фатальную ошибку она при этом совершила? Ведь Лариса Викторовна никогда не действует в открытую, ей нужен предлог, благовидный до тошноты.
Я бесшумно сняла туфли и прошла на кухню.
Лариса Викторовна, румяная и деятельная, как председатель колхоза в разгар посевной, как раз сбросила вызов. На столе лежала моя кожаная куртка, которую я купила месяц назад, потратив половину премии. Рядом стопочкой покоились три шелковые блузки и две пары новых джинсов.
— Ой, Наденька! — она театрально всплеснула руками, ничуть, впрочем, не смутившись. — А мы тебя только завтра ждали. А я тут, понимаешь, ревизию провожу. Дима сказал, у тебя шкаф не закрывается.
— Дима так сказал? — я приподняла бровь, глядя на нее в упор. Голос мой был тихим и ровным, как поверхность озера перед бурей.
— Ну да! — она суетливо начала разглаживать складку на скатерти. — Жаловался, что места мало. А у нас же в деревне Людочка, племянница моя, в институт поступила. Ей же носить нечего! Вот я и подумала: зачем добру пропадать? В семье-то все общее должно быть, помогать надо!
Телефон на столе пиликнул. Экран высветил: "Валюша". Свекровь торопливо смахнула вызов, но Валюша была настойчива. Звонок повторился.
— Ответьте, Лариса Викторовна, — вежливо предложила я. — А то вдруг Людочке еще и сапоги мои зимние приглянулись.
Свекровь нервно сглотнула и нажала кнопку ответа. Я, шагнув ближе, твердо нажала на экране значок громкой связи.
— Ларис! — ворвался в кухню зычный голос золовки. — Слушай, а ты Надькину сумку синюю, ту, что через плечо, положила? Людочке под куртку прямо идеально будет! Ты же обещала, что Надька ничего не узнает до понедельника, мы успеем забрать!
Я перевела взгляд на свекровь. Она густо покраснела.
— Валюш, я перезвоню... — пробормотала она и сбросила звонок.
— Как интересно, — констатировала я. — Значит, вы не только мой шкаф выпотрошили, но еще и инвентаризацию с родственниками втайне от меня провели? А Дима где?
— Так он это... в магазин пошел. За скотчем. Баулы замотать, — она попыталась улыбнуться, но вышло криво.
Вот оно. Ошибка. Она втянула Диму, заставила его участвовать в этом грабеже. Но Дима не умеет врать, и он точно не жаловался на мой шкаф. Он вообще не знает, что там внутри, для него это Нарния.
Хлопнула входная дверь. В кухню ввалился Дима, красный, потный, с рулоном широкого скотча в руках.
— О, Надюша! — он радостно заулыбался, но тут же осекся, переведя взгляд с меня на мать, потом на баулы в коридоре, потом на куртку на столе. В его глазах читалась паника человека, понявшего, что он оказался на минном поле.
— Дима, — ласково спросила я, — мама говорит, ты жаловался, что у меня слишком много вещей, и попросил ее помочь с расхламлением?
Дима попытался что-то сказать, но осекся. Посмотрел на мать с выражением крайнего недоумения.
— Мам... ну если Надя правда просила... — начал он неуверенно. — Ты же сказала, что она сама тебя просила вещи перебрать, пока ее нет, потому что ей некогда?
Бинго.
Я медленно перевела взгляд на свекровь.
— Лариса Викторовна, — мой голос стал еще тише. — Какая удивительная забота. Вы не только решили раздать мои вещи, но и солгали собственному сыну, выставив его соучастником.
— Да я же как лучше хотела! — взвизгнула она, переходя в привычную оборону. — Что ты из-за тряпок трагедию устраиваешь! Жалко для родни, да? Эгоистка! В семье все общее!
— Не жалко, — я спокойно взяла со стола свою куртку и повесила ее на стул. — Я вообще очень щедрая. И вы правы, в семье все общее. Знаете, Дима, — я повернулась к мужу, — раз уж у нас день благотворительности, я тут подумала... У Ларисы Викторовны на даче стоит отличный импортный культиватор. Тот самый, который мы ей подарили в прошлом году. А у моих родителей в деревне спина болит картошку копать. Я им уже пообещала.
— Что?! — свекровь подскочила как ужаленная. — Мой культиватор?! Да я его берегу! Да я...
— Ну что вы, Лариса Викторовна, зачем добру пропадать? — я вернула ей ее же интонацию, мило улыбаясь. — Вы же им почти не пользуетесь, все больше соседку просите. Не обеднеете. А моим родителям в самый раз будет. Дима, ты же не против помочь моим?
Дима, который уже переварил, что мать нагло подставила его перед женой, нахмурился.
— Знаешь, мам, — голос его стал неожиданно тяжелым. — Ты меня выставила вором перед женой.
— Димочка... Надя не так поняла... Валя все переврала... — забормотала свекровь, пытаясь ухватиться за последнюю соломинку.
— Мам, я все слышал, — отрезал Дима. — Хватит. Культиватор завтра заберу. Не родителям отвезу — себе в гараж поставлю. Пока мама не научится спрашивать разрешения брать чужое. А теперь бери телефон и звони Валюше.
Рука свекрови, потянувшаяся к сумке, дрогнула.
— Что? Зачем? — пролепетала она, теряя остатки спеси.
— Звони на громкой связи и говори, что ты ошиблась. Что вещи чужие, взяты без спроса, и подарков не будет.
Она затравленно посмотрела на сына. Дима стоял скрестив руки на груди, всем своим видом показывая, что спасать ее не намерен.
Дрожащими пальцами Лариса Викторовна набрала номер.
— Алло, Валюш... — голос ее сел. — Тут такое дело... В общем, не будет вещей. Надя вернулась... Нет, я не договорилась... Да, я сама их взяла. Все, пока.
Она бросила телефон в сумку, не поднимая глаз.
— Отлично, — я кивнула. — А теперь распаковывайте баулы. И кладите все на кровать.
Свекровь, кряхтя, потащила первый баул в спальню. Я встала в проеме, наблюдая за процессом.
Она вытащила синюю сумку, затем пальто, следом показался шарф.
— Аккуратнее с шарфом, Лариса Викторовна, — негромко заметила я. — Он, в отличие от вашей версии событий, настоящий кашемир.
Когда последняя вещь вернулась на место, свекровь молча вышла из спальни, направилась в коридор и стянула с вешалки свою куртку.
— Ключи оставь на тумбочке, мам, — сказал Дима. — И без приглашения больше не приходи.
— Дима...
— Ключи, мам.
Звякнула связка ключей. Свекровь сгребла свою сумку и пулей вылетела из квартиры.
— И соковыжималку — до пятницы! — крикнула я ей вслед. — Не вернете сами, Дима заедет за ней и за культиватором!
Хлопок двери прозвучал как выстрел стартового пистолета в новую, спокойную жизнь.
Дима виновато топтался на месте.
— Надюш... я правда не понял сразу.
— Я знаю, Дим. Я знаю, — я подошла к нему, забирая из рук ненужный рулон скотча. — В следующий раз, когда мама предложит тебе «помочь» мне, просто позвони и спроси. Договорились?
— Договорились, — он с облегчением выдохнул.
На следующий день Дима действительно съездил на дачу. Культиватор теперь стоял в нашем гараже, а Лариса Викторовна впервые за много лет поняла разницу между «подарили» и «разрешили распоряжаться чужим».
Я посмотрела на ключи, сиротливо лежащие на тумбочке. В квартире было тихо. После таких визитов слабым оправданиям в доме больше не место — как и непрошеным гостям.